«В одном селе жила вдова с сыном. Однажды в Христовскую заутреню мать с сыном не пошли в церковь. Мать обряжалась, творог делала. Вышла зачем-то из избы, как сын схватил ложку и хлебнул раза два-три творогу. Увидела мать, что сын ел, и давай его ругать… Изругала сына и послала его посмотреть, есть ли у скотинки корм. Ушел сын из избы, да и нет его, нет и нет… Так сын у нее и сгинул, пропал. Прошло много времени. Приходит в деревню отставной солдатик и просится ночевать. Нигде его не пустили, не пустила и вдова; указала она на пустой нежилой дом… Лег он спать и только стал засыпать, как из голбца выбежала целая гурьба ребятишек, и все плачут; а один таково явственно выговаривает, что его прокляла мать в Христовскую заутреню. Как стало в церкви бить полночь, все ребятишки вновь убежали в голбец. Пришел наутро солдат в село и рассказал, что видел он за ночь. Сходили мужики всем миром в избу, обшарили все ее углы, но ничего не нашли. „Есть у тебя три непочатых конца холста? – спросил солдат вдову и на утвердительный ответ сказал: – Как начнет смеркаться, так и ступай с концами в избу, ляг на печь да тихо лежи. Выскочат ребятишки, ты заприметь, который будет причитать… Слезь потихоньку с печи и обмотай его холстом“.
Так вдова и поступила… Легла на печь. Лежит тихо, чуть дышит. Вышли из голбца мальчики и плачут, а один все причитает, что его прокляла мать в Христовскую заутреню. Сошла тихонько вдова с печи и обмотала вокруг него весь холст. Как стало в церкви бить полночь, все ребятишки побежали, а он не может; подскочили они к нему и сразу разорвали холст, и все убежали. Пришла вдова к солдату и рассказала все, что случилось за ночь. „Есть ли у тебя подвенечное платье?“ – „Есть“. – „Вот уж его не разорвут“.
Как стало опять смеркаться, вдова взяла свое подвенечное платье и пошла в избу. Как прибежали опять мальчуганы, она сошла с печи и обмотала шелковым подвенечным платьем того мальчика, который все причитал… Как стало бить полночь, все мальчуганы побежали, один только обмотанный платьем не может бежать. Подбежали к нему мальчики и хотели разорвать, но, как ни рвали, не могли разорвать шелкового подвенечного платья. Так они и убежали в голбец, оставив его на полу. Сошла вдова с печи, взяла на руки мальчика и пришла домой. Размотала платье и видит, что сын ее спит, перекрестила его и опять легла. Так с той поры вдова с сыном и жила»
В редкой по выразительности севернорусской быличке преданная жена возвращает домой мужа, про́клятого его бабкой во время свадьбы («как от венца пошли, его черт и взял»). Для этого она спускается «в подземную нору» (куда побоялся идти отец про́клятого): ее бьют и «всяко ломают», выбрасывая затем – но вместе с мужем – на поверхность земли
Пребывание у нечистых духов не проходит для про́клятого бесследно; может вызвать тяжкое заболевание, даже смерть. Ср. забайкальский рассказ о насилу разысканной про́клятой девушке, которая «заросла мхом, еле отмыли»: «Когда окружили ее, поймали и привели, она умерла в церкви, аж горы и леса вздохнули» 〈Болонев, 1978〉. Побывавшие в лесу про́клятые «дичают», немеют, страшатся людей; уподобляясь растительности, деревьям, они «обрастают мхом», покрываются корой
В XIX – начале XX в. повсеместно бытовали повествования о про́клятых девушках, выращенных лесными духами (реже – чертями) и позднее благополучно возвратившихся к людям. Воспитанная нечистым девица может появиться из леса (в лесу); в бане; у воды (в воде). Если накинуть на нее крест (окрестить), она превратится в обычную девушку. Возникающая перед изумленным парнем про́клятая становится его невестой, женой.
Быличка о про́клятой-невесте записана А. С. Пушкиным в Псковской губернии (1824), что свидетельствует о давней распространенности и сохранности сюжета.
Нередко леший сам подбирает про́клятой жениха и устраивает ее свадьбу
Нечистый дух (леший) способен не только увести, сгубить про́клятого, но и взрастить, наделив тайными знаниями; даровать просветление (напоминающее, впрочем, юродство).
