«И колдуны стали отколдунивать, чтобы лесовой вернул Кузьму. И Кузьму лесовой и принес, к крыльцу и кинул. Стал Кузьма жить, и Кузьму стало с ума сбивать. Кузьма стал обряжаться – зайдет Кузьма в байну, обрядится под пол, и Кузьму тащут всем селеньем, – или Кузьма в овин обрядится. Отец Кузьмы, Степан Иванович, захотел пристрастить его, сводить к судье, чтобы Кузьма не обряжался. 〈…〉 Судья спрашивает: „Вы Кузьма?“ – „Я, барин“. Судья клал на ворот цепь, медаль на грудь и спрашивает: „Кузьма, жалуется на тебя отец, так ты отца как зовешь?“ Кузьма отвечает: „Я батюшком зову“. Барин спрашивает: „Ходишь ли ты, Кузьма, в церкву, молишься ли Богу?“ Отвечает барину Кузьма: „Что хоть, барин, не хожу я в церкву, а владычество его на всяком месте“. И снимает барин цепь с ворота, и полагает на стол: „Старик, не могу я Кузьмы судить, Кузьма не глупой. Что хоть мы ходим в церкву? Оглядываем народ, что то хорошо пришел одевши, да эта еще лучше. Веди, старичок, сына домой“»
В небольшом цикле быличек Смоленской губернии леший обучает девушку «знахарству и всему порядку» (см. ЛЕСНАЯ ДЕВКА). Он выступает в роли крестного; испытывает девиц, заставляет их ткать
«Про́клятые под горячую руку», как правило, вызывают сочувствие крестьян, а ругающиеся и «призывающие» нечистых – осуждение. «Вообще народ дает громадное значение родительскому проклятию и говорит, что „от него не уйдешь, не уедешь и долго ли, коротко ли, а покарает“
«Проклятия родительского даже сам Бог не снимет, а родительское благословение, выраженное вещественно, хотя бы оно состояло в кирпиче, дает в жизни непременное благосостояние»
Вера в непреложную действенность проклятия родителей (особенно матери) привлекала усиленное внимание Церкви, поскольку не соответствовала православному канону. Комментируя (как вполне достоверный) случай «увода лешим про́клятой», иркутский священник подчеркивает: такое могло произойти только «по Божьему попущению», в назидание греховной матери 〈Шергин, 1884〉.
Опасаясь навлечь беды на себя и детей, крестьяне придерживались определенных правил: избегали произносить бранные слова; входили в лес благословясь и пр. Однако многочисленность и распространенность связанных с «неосторожным словом» поверий, сюжетов свидетельствует об их непреходящей актуальности – «худая брань» отнюдь не была изжита в русских деревнях ни в XIX, ни тем более в XX в.
Полагая, что проклинать – «неотмолимый грех», жители многих губерний России старались в крайних случаях заменять проклятие неблагословением («недоброжелательные высказывания» разделялись на отказ от благословения, проклятие в запальчивости и обдуманное проклятие, которое было наиболее страшным).
В поверьях XIX–XX вв. понятия о греховном («случайном» либо обдуманном) проклятии и могущественном заклятии трудноразделимы. Ср.: заклясть – «обречь кого-нибудь нечистой силе, например сказать в недобрый час: „Изыми тя, унеси тя“; а особенно сильно заклятие странных людей. Так, по словам заонежан, корюшка перестала водиться в Китежской губе от заклятья странного человека, то есть странника»
Обдуманное проклятие-заклятие – справедливое возмездие закоренелым грешникам, оскорбителям матерей. «Про́клятого матерью земля не принимает, и будет он всю жизнь трястись как осиновый лист»
