Её кулак ударил его в грудь, потом в шею — слепо, отчаянно, будто он был не человеком, а огнём, лапами чудовища, тенью с эсэсовским жетоном.
— Bitte, bitte… Ich will nicht zurück… — она билась в его руках, слёзы брызгали на его мундир, оставляя тёмные пятна.
Ее тело сотрясалось в состоянии аффекта от болезненных судорог. Константин сильнее прижал ее к себе:
— Все пройдет… Все пройдет… Верь мне. Я вытащу нас отсюда… — повторял он одну и ту же фразу целуя ее волосы.
Он повторял это как мантру, даже когда её крики стихли, превратившись в прерывистые всхлипы. Её пальцы вцепились в его спину, словно боясь, что он исчезнет, если разожмут хватку. Маргариту «колотило» довольно долго, Лебедев опасался, что приедет Марта Шмидт и застанет эту сцену. Но пронесло. Девушка затихла в его объятьях и то, что она еще жива говорили лишь ее вздохи похожие на жалобные всхлипы.
— Ты даже представить себе не можешь, что я видела, — наконец прошептала она.
— Я знаю, — ответил Лебедев, не выпуская ее из своих рук.
— Нет ты не можешь знать… Я жила в бараке, где человек низведет до такого состояния, что любой червь в куске грязи живет лучше в тысячи раз… Да… Хуже червя, который хотя бы не знает, что его раздавят сапогом. Человек… он становится хуже крысы. Хуже личинки в гниющем мясе. Там, в том бараке, нас стирали в пыль. День за днём. С утра до ночи. Там жизнь человека обесценена настолько, что лучше лишиться разума, чтобы не видеть себя и не чувствовать себя…
— Я знаю, прости…
Ее взгляд скользнул куда-то за пределы реальности, словно глаза, широко раскрытые, отражали не комнату с обоями в цветочек, а длинный барак с протекающей крышей.
— Нет ты не знаешь…
Она резко встала, задев опрокинутую чашку с небольшой прикроватной тумбочки. Фарфор разбился с мелодичным звоном, но Маргарита даже не вздрогнула.
— Ты хочешь, чтобы я «вспомнила себя»? — горькая усмешка исказила её губы. — Я помню. Как девочка из соседнего блока отгрызла себе вены, лишь бы не идти в «медицинский кабинет». Как старик лизал ржавые гвозди, надеясь умереть от столбняка. — Она схватила Лебедева за рукав, тряся так, что пуговицы СС зазвенели. — А ты знаешь, что происходит, когда человек перестаёт бояться смерти? Он начинает бояться себя.
Слёзы текли по её лицу, но голос звучал сухо, будто пепел:
— Я молилась чтобы сойти с ума. Убежать в туман, где нет ни имени, ни тела. Где нельзя чувствовать, как твоя душа гниёт заживо.
Она упала на колени, обхватив голову руками. Её спину сотрясали рыдания без звука — концлагерь научил её плакать молча.
Лебедев молча смотрел на нее. Она через некоторое время подняла к нему лицо.
— Почему ты это сделал?
— В этом нет моей вины… Я не знаю, что произошло, какая сила нас сюда отправила.
Она продолжала пристально смотреть на него.
— Раньше я боялась умереть, но сейчас у меня нет страха, потому что есть вещи намного, намного страшнее смерти.
Лебедев потянулся и поцеловал ее волосы. Девушка рефлексивно дернулась, как от боли.
— Не делай так больше… Не надо делать этого… не трогай меня, — она отползла от него.
— Хорошо, хорошо… Через два или три дня я увезу тебя отсюда в одно спокойное место, там тебе будет хорошо.
Он увидел, как по ее телу волной прошло напряжение мышц, закончившейся легкой дрожью.
— Нет, не бойся, это дом в сельской местности… Поверь, там тихо и спокойно, никого в округе на пару километров. Марта будет тебе помогать.
— А ты?
— Я должен разобраться с тем, как мы с тобой попали сюда.
Наступило долгое молчание.
— Мы правда в прошлом? — наконец спросила она.
— К сожалению да. Мы каким-то непостижимым образом попали в нацистскую Германию в самое начало войны. Помнишь, мы нашли наконечник копья в архиве? Я думаю, что это какой-то ключ между эпохами… Мы в самом ужасном прошлом.
— Мне все равно ключ это или еще что-то… Моя жизнь уже никогда не будет прежней, даже если мы вернемся.
— Так же, как и моя… Но поверь мы с тобой сейчас можем оказаться в большой опасности и во чтобы то ни стало, я должен найти этот проклятый наконечник Гугнир.
— А что будет если это не сработает?
— Мы сбежим с тобой сначала в Южную Америку, а потом в США. Мы будем жить…
— А в Россию?
— Маргарита, мы сразу отправимся в лагеря НКВД. Они не лучше, чем… Мы не в том времени, чтобы найти безопасное место на Родине.
Тело Маргариты снова напряглось, как камень.
— Прости, что говорю тебе страшные вещи.
— Ты расскажешь мне что с тобой произошло? Ну… Когда я вытолкнул тебя сквозь огонь, в дверной проем.
Девушка долго молчала, а Константин терпеливо ждал, не смея нарушить тишину.