Книжица была вся утыкана закладками и испещрена карандашными подчёркиваниями. Этот зловещий устав разработал Теодор Эйке еще в 1933 году, для лагеря Дахау и позже ставшего проклятой эталонной моделью для всей системы. Он перехватил взгляд Лебедева.
— Дорогой Франц, не могу в пути предаваться пустому времяпровождению. Занимаюсь разработкой дополнений к уставу, разработанному Теодором, хочу свести их в один набор инструкций под названием «Лагерный порядок».
У Лебедева мурашки поползли по спине от воспоминаний о Заксенхаузене и о том, что пережила там Маргарита. А еще он никак не мог привыкнуть к этому обращению нацистов к себе — «дорогой Франц».
— А что устав Эйке нуждается в каких-то дополнениях, — спросил он, предавая своему голосу сарказм.
Одно из свойств личности бесчеловечных маньяков — это полное отсутствие не только крошечных проявлений эмпатии, но и само извращенное понимание своей социальной роли в обществе, поэтому он не уловил сарказма, а вполне деловито ответил:
— Есть несколько важных моментов, как сделать работу лагерей более эффективной и мене затратной.
— Это какие?
— Например необходимо четко установить статус заключенного, чтобы он был понятен и не обсуждался. Заключенный является врагом государства, лишённым абсолютно всех прав. Он даже не человек больше, а только номер. Все что он должен знать о себе это то, что любое, подчеркиваю, любое нарушение, начиная от побега и до банального неуважения к охране, будь то даже взгляд, который не понравится охраннику, карается неминуемой смертью или, в лучшем случае для заключенного, особыми мерами физического воздействия, которые тоже приведут к смерти…
— То есть пытками.
— Дорогой Франц, это можно называть по-разному. Мы предпочитаем называть убийство заключенного «специальной обработкой» Sonderbehandlung, депортация его в лагерь смерти «эвакуация» Evakuierung, систематическая беспощадная жестокость «рабочий процесс». А как иначе? Например, в обязанности надзирателей нужно четко прописать: подавлять волю заключенных чрез страх, запрещается проявлять любую жалость «тот, кто мягок с врагами Рейха, предатель», обязательное безжалостное избиение во время переклички, «каждый удар должен быть нанесен с полной силой» и не как иначе, категорически запрещено разговаривать с заключенными, только отдавать жестко команды, обязательно использовать для устрашения голодных собак — ритуализированое насилие, вот ключ к поддержанию порядка. Каждый надзиратель должен помнить пятый пункт из Устава «эмоции — слабость, ваша задача — не люди, а контроль».
Константин почувствовал, как кровь прилила к лицу и застучало в висках.
«Сука, мразь нацистская, клянусь, как только предоставится возможность, я убью тебя. Я выброшу тебя из тамбура, сначала размозжив твою башку сделав тебе твою Sonderbehandlung!», — в нем ненависть и негодование, буквально полыхали.
Но Рихард Глюкс, большую часть времени проводил, сидя на диване, изучая какие-то документы или глядя в окно, при этом закинув ногу на ногу и медленно, словно метроном, покачивал начищенным до блеска сапогом.
В купе с ними также ехали два офицера Вермахта — майор артиллерии Хайнц Вебер, пожилой кадровый военный с седыми висками и моноклем.
Он единственный из попутчиков Лебедева, невербально отреагировал на разглагольствования Глюкса. Старый солдат, со вздохом снял фуражку, опустил голову и несколько раз провел ладонью по наголо бритой голове.
— Страх… — сказал он, — однажды попав в тебя он остается в тебе до конца жизни.
Он достал трубку и набил ее табаком.
— Никто не против?
Не встретив отрицательного ответа, он неспеша раскурил ее.