Теперь рабочий день Бориса значительно уплотнился. Приходилось работать, если и не от зари до зари, то уж точно от восхода солнца до позднего вечера. Он бы счёл за сумасшествие и форменное безумство, если бы в Москве ему сказали, что он будет вставать в пол пятого утра, в шесть начинать работу у себя в институте, а уже в четыре часа пополудни будет спешить в колледжи на занятия, которые будут подходить к финишу в девять вечера. Там, в Москве, привлекательная незамужняя секретарша деканата была неравнодушна к Борису и при каждом удобном случае, без всякого стеснения, прямым текстом говорила ему:
– Борис Абрамович! Я от вас хочу только одного, сделайте мне таких же красивых девочек, как ваши милые дочки.
Борис всякий раз краснел, бледнел, покрывался испариной и смущённо отвечал:
– Вы, знаете, Анжела, даже у племенного быка-осеменителя бывают осечки, в результате которых получается некондиционное потомство. Поэтому, вы уж извините, не могу взять на себя такую ответственность.
Так вот эта Анжела от нерастраченной и безответной любви к Борису составляла расписание таким образом, что лекции у него никогда не начинались раньше десяти утра. Что говорить, там он чувствовал себя белым человеком.
Нельзя сказать, что в Израиле его вдруг перекрасили в чёрный цвет, но факт остаётся фактом: в Москве его годовая преподавательская нагрузка составляла около 900 часов. Причём в советских учебных заведениях эта, так называемая, нагрузка делилась на учебную, методическую, научно-исследовательскую и идейно – воспитательную. Если последние три вида нагрузки предполагали разработку различных методических указаний и пособий для студентов, проведение научных исследований, написание статей в журналах, участие в семинарах, подготовку докладов на конференции и симпозиумы, кураторство в студенческих группах, то первая (учебная) означала аудиторную работу, т. е. собственно преподавание или, как называли её на сленге, часы у доски. Учебная нагрузка у Бориса тогда составляла менее 300 часов. Поскольку здесь в Израиле он не входил в штатный состав кафедры, а числился «почасовиком», то выходило, что он выполнял только работу в аудитории у доски. Когда Борис посчитал свою годовую учебную нагрузку в трёх колледжах, что он преподаёт, он пришёл в ужас: она составила более 800 часов, почти в три раза больше, чем в Москве, при всём том, что всё-таки его основная работа была в институте в должности начальника отдела, где он отнюдь не прохлаждался.
Когда Борис в первый раз приехал в строительный колледж в Рупин, он, как всегда, перед тем, как зайти в аудиторию, решил выкурить традиционную сигарету. И тут он невольно подслушал оживлённую беседу декана факультета с миловидной блондинкой среднего женского возраста. Судя по акценту, Борис безошибочно определил, что она приехала из «страны берёзового ситца». Разговор оказался настолько интересным, что Борису пришлось, докурив свою предлекционную сигарету, достать из пачки ещё одну. Декан был небольшого роста, поэтому он смотрел на белокурого педагога, которая, как выяснилось позже, преподавала строительную механику, снизу вверх. Возможно, от этого его несколько суетливый взгляд упирался не в её слегка подкрашенные голубые глаза, а скользил вдоль её стройных и почти нескончаемых ног. Голос декана сумбурно вторил:
– Всё-таки я никак не могу взять в толк, как вы, практически не владея ивритом, смогли добиться такой высокой оценки при опросе студентов.
От этой услышанной фразы Борис чуть было не поперхнулся дымом от своей сигареты.
– Надо же, – сказал он самому себе, – ты посмотри, Боря, получается та же картина, что и у тебя.
Борис всё-таки не зря занимался научными исследованиями. Он тут же, проэкстраполировав создавшуюся ситуацию, пришёл к выводу, что если двух преподавателей русского происхождения, которые не очень-то в ладах с новым для них языком, студенты оценивают наилучшим образом, значит, речь идёт о чуть ли не систематическом явлении. И этот, с позволения сказать, феномен является не чем иным как ярким свидетельством качественной методики преподавания, которую иначе, чем русской школой не назовёшь.
Тем временем беседа блондинки с деканом продолжалась. Она, грациозно откинув светлые волосы с обаятельного лица, не без лукавства в голосе, ответила декану:
– Вы, понимаете, что происходит, господин декан, мой словарный запас языка иврит ощутимо ограничен. Поэтому, я, как загнанный зверь, нахожусь в некой фразеологической клетке, вырваться из которой нет никакой возможности. Поэтому, я говорю только по сути дела, ни шага вправо и ни даже полшага влево. Работаю по принципу, как сказал один наш писатель, «чтоб мыслям было широко, а словам тесно».
– Похоже, – перебил её декан, – студенты это чувствуют.
– Не только чувствуют, – согласилась блондинка, – а и воспринимают. Я никогда не думала, что в некоторых случаях бессловесный контакт с аудиторией может заменить речевое общение. Иногда я, почти на подкорковом уровне, буквально осязаю незримую связь между собой и моими студентами.
