Дягилев перестарался в игре 1921 года не только потому, что он просчитался в психологии игроков, но и потому, что отчасти изменились и сами карты. Художественные формы не существуют в социальном вакууме, и когда Тёрнер заметил «забавное сходство между музыкой Стравинского и модными шляпами и нарядами общества»[957], он осуждал не саму эстетику модернизма, но ее культ среди части дягилевской публики. Чему в те годы критики уделяли большое внимание, так это рождению высокой богемы – того самого альянса современного искусства и моды, для создания которого Дягилев не будет жалеть сил в двадцатые годы. Эдвард Дж. Дент, музыкальный критик «Атенеума», как и Тёрнер, с подозрением косился на этот феномен:
Дягилевская публика (я должен назвать ее его именем, поскольку она есть его создание) состояла – или, в любом случае, они в ней преобладали – из «изящных интеллектуалов»: музыкантов, которые знали все о живописи, художников, которые знали все о музыке, поэтов, которые любили быть людьми светскими, людей светских, которые любили быть поэтами, современных схоластов, антикварных модернистов – то есть всех тех, кто, независимо от того, к какому классу они принадлежат, любят тешить себя тем, что стоят выше его. Порой они не понимают самих себя, но мистер Дягилев понимает их, как если бы он сам был
В 1920-е годы эта «изящно-интеллектуальная» аудитория стала идеологическим центром дягилевской публики – так сказать, салоном, где летали слухи и жужжали сплетни. Но этот маленький мирок, лондонский аванпост
Сильно поражает, когда, возвращаясь из-за границы, обнаруживаешь, насколько значительно меньше идолы интеллигенции, такие как Стравинский, ценятся в Англии, чем на континенте. Здесь главным музыкальным интересом прошлого сезона было не первое исполнение «Соловья» Стравинского в форме балета и не концерт его камерной музыки, но практически все, что бы ни происходило в Ковент-Гарден или в лондонских концертных залах. Это было и исполнение Блоу и Моцарта в «Олд Вик», и «Дидона и Эней» Перселла в Гайд-парке, где тысячи людей часами слушали стоя, и кембриджская студенческая постановка «Королевы фей», и приближающийся фестиваль в Гластонбери… Здесь приведены примеры подлинной музыкальной жизни страны[959].
