— Я вас не понимаю. Так вы говорите, что войны нет? — Брувер явно растерялась.
Очевидно было, что причудливая манера собеседника выражать мысли сбила ее с толку.
Верещагин же спокойно поглаживал пальцами трубку.
— Позвольте уточнить. Ситуация крайне нестабильна. В течение каких-нибудь нескольких дней, если никто им не помешает, фанатики, которые разожгли этот бесплодный конфликт, окончательно потеряют выдержку. И тем не менее на данный исторический момент африканеры как нация еще не сделали выбора. Я убежден, что вы, работая с Симадзу, поняли, сколь ничтожной поддержкой пользуются фанатики на данный момент. Брувер несколько минут молчала.
— Вы хотите сказать, что войны может и не быть? — очень серьезно спросила она.
— Ручей у истока можно перегородить и прутиком, но, превратись он в реку, даже слон не сможет ее пересечь, — ответил Верещагин.
Некоторое время он выжидал, проверяя, верно ли оценил собеседницу.
— А что может помешать? Кто может помешать?
— Этого я не знаю. Я не слишком-то хорошо разбираюсь в политике, которую ведут ваши люди, — решительно заявил, хотя и не вполне искренне, Верещагин. — Из всех африканеров, кое-чего стоящих в политике, я знаком лишь с бургомистром Бейер-сом, но, к несчастью, трагические обстоятельства разлучили нас. Не возьмусь руководить его действиями.
— Вы настолько бесчувственны, что… — начала было Брувер.
— Прошу вас, поймите. Я символ имперской власти. Любой импульс к разрешению конфликта должен возникнуть именно среди местных. Ведь стоит мне показать свою заинтересованность, уверяю вас, как люди, жаждущие крови, захватят всю власть в свои руки — до тех пор, пока я не поставлю африканерский народ под жесткий контроль. Надеюсь, вы понимаете, почему я не хочу этого?
Она глядела на него не мигая.
— Подумайте! Они поставили себя в такую ситуацию, что уже не могут пойти на согласие, а могут лишь осуществлять диктат. Они никогда теперь не поверят, что кто-то может положиться на то, что сами они выполнят договор. Они должны либо править, либо подчиниться. В противовес им другие африканеры должны сказать то, к чему я прислушаюсь, — я же сперва продемонстрирую силу, а лишь потом милосердие. Об этом я искренне сожалею. Обстоятельства, не предоставляя мне права выбора, вынуждают меня совершать то, что Рауль так любит называть «внешним давлением».
— А что, если мы не изъявим готовности к примирению? — спросила Брувер, замерев.
— Тогда мне придется стать строгим учителем. Впрочем, довольно. Извините, что позволил себе отвлечься. Мы должны обсудить сейчас ваше будущее.
Теперь она молчала, слушая его. Ее воинственности как не бывало.
— Вы понимаете, — продолжал Верещагин, — что, когда начнется война, вам придется выбирать. Во многих отношениях наши руки будут ничуть не чище, нежели у ваших соотечественников.
Она не отвечала.
— Некоторые, и даже многие из ваших, возьмутся за оружие. Вы можете примкнуть к ним. Или же можете связать свою судьбу с нами, рискуя при этом тем, что вас отлучат от вашего народа, и, возможно, навсегда. Единственное, чего вам не удастся, — это избежать выбора. Вам, — как, впрочем, и нам, третьего не дано.
— Я верю вам.
— Благодарю. Я редко прибегаю ко лжи.
— А если я выберу второе? Что будет тогда с Раулем?
— Предоставьте Рауля мне.
— Неужели вы никогда не прекратите играть им, словно марионеткой, дергая за ниточки?
— Юная леди, уже многие годы я привык говорить себе: «Этому — жить, а этому — умереть». Не принимать решения — уже само по себе решение.
— А какой выбор вы оставляете мне? Предать своих или предать себя?
— Слово «предательство», по моему мнению, тут неуместно. Прежде вы должны решить, какого будущего хочет ваш народ, а уж потом я позволю вам говорить о предательстве.
— А какое будущее предлагает нам Его Императорское Величество? — задала она контрвопрос.
Верещагин то и дело внимательно поглядывал на трубку, которую вертел в руках.
— Доверю вам одну государственную тайну. Какие бы инструкции ни дал Его Величество, вице-адмирал Ли, похоже, принял ванну в ядерном огне. Подозреваю, что к тому времени, когда я выясню наконец, что это были за инструкции, оба мы состаримся и поседеем. Для блага планетарной политики мне, по-видимому, придется действовать совершенно самостоятельно, на свой страх и риск.
Он дал время собеседнице осмыслить его слова. Глаза ее расширились.
— Но ведь вам все равно придется решать, не так ли? Хотите совет? Разумеется, не хотите, но все равно вы послушаете, ибо вы предельно вежливы. Выбирая сторону, я чаще всего полагаюсь на собственную совесть. Но, поскольку это худой советчик, кончается дело тем, что я выбираю тех, кто мне приятнее.
Брувер помимо воли рассмеялась: какой деликатный ответ!
— Кое в чем могу твердо вас заверить. Если вы пожелаете связать свою судьбу с Раулем, то я любыми средствами, правыми или неправыми, добьюсь, чтобы вы улетели с этой планеты на борту того же корабля, что и ваш Рауль.
— Странное решение, — нерешительно произнесла она.
— Вы даже не представляете себе, насколько оно необычное.
