— Чак, не драматизируй.
— В него стреляли?
— Да. Зашли в квартиру. Дик попался под руку, ему досталось, но не очень сильно.
— Подкинь меня до дому.
— Остановимся в каком-нибудь баре? — предложил Майк.
— Пьяница, — со злостью сказал Хьюз. — Завтра встретимся. Мне нужно выспаться. Завтра, но не в баре.
— Может, пригласишь меня к себе? Пока ты будешь укладываться, я чего-нибудь выпью, и мы чего-нибудь обсудим. Поскольку дело вроде срочное.
— Уже нет. Впрочем… Ты умеешь играть на рояле?
— Нет. А что?
— Тогда подкинь меня до дому и езжай спать. Сегодня я с тобой разговаривать не намерен. А завтра, может быть, нефть кончится и наступит совсем другая жизнь. В Новгороде.
В новгородской Думе, что на Большой Власьевской, горели среди бела дня свечи и дежурил приведенный курьером спецназ, подкрепленный контингентом, приведенным курьером из трех ближайших участков. Члены управления города, посвященные в планы Демичева и подчиняющиеся непосредственно ему, выглядели спокойнее непосвященных, но спокойствие это все равно было поверхностное. Временная потеря связи в планы входила. Потеря электроэнергии — нет. А может и входила, но почему-то никто не мог толком вспомнить — входила или нет? А обсуждать и выяснять пока что побаивались.
Да и вообще в Новгороде творилось необычное, непредвиденное, немыслимое.
Гордость транспортного управления, новгородские троллейбусы перестали курсировать. Выключились светофоры. Следовало бы поставить хотя бы на основные перекрестки города постовых, но для этого требовалась координация действий, и никто не знал, как именно нужно координировать действия, когда не работают телефоны и мобильники. Посылать курьеров догадались почти сразу, но дело не заладилось — один курьер шел из одного управления в другое с одними указаниями, в то время, как другой курьер шел в противоположном направлении, с указаниями противоположными.
Половина работников контор кое-как до этих контор добралась, но никто не мог даже сделать вид, что работает — при неработающих мониторах и телефонах.
Остановились фабрики. Остановилась почта. Путейцы мучились, пытаясь переключать стрелки вручную — поезда столпились у вокзала и не могли подъехать к платформам. В конце Рябого Переулка рухнул двухэтажный дом, но это не имело отношения к перебоям с электричеством. Он рухнул бы в любом случае.
К полудню активизировался сориентировавшийся в ситуации мелкий криминал, проявив недюжинную практичность. К примеру, первыми были ограблены магазины, торгующие электротоварами — из них вынесли все батарейки и аккумуляторы, все фонари и фонарики. Из магазинов, торгующих хозяйственными принадлежностями, вынесли свечи. Также украли свечи из запасников нескольких церквей.
Местные журналисты совершенно растерялись — не вышли газеты. Хоть биричей на улицы посылай — выкрикивать результаты футбольных матчей.
Народ, изнывая от безделья и сплетен, мотался по улицам под проливным дождем. К двум часам дня начали было грабить винные магазины, но тут уж милиция собралась с силами и не допустила безобразия. К банкам мелкий криминал даже не подступался — было понятно, что охрана банков в данной ситуации будет открывать огонь без предупреждения.
Не работали кинотеатры. Зато традиционные театры сориентировались очень быстро — нашли и паклю и смолу, соорудили факелы, и начали представления в четыре часа дня, надеясь отыграть к семи, сделать перерыв, и играть снова. Сами актеры выходили на улицы с факелами и зонтиками, зазывая народ — справедливости ради следует отметить, что плату за билет брали символическую.
Успевшие прибыть в Новгород до аварии столичные журналисты всей компанией утоляли голод, с аппетитом поедая впечатляющие груды салата «Боярский» в кафе «На Самом Что Ни На Есть Углу», что на улице Германа, под защитой целого отряда громоздких вышибал в синтетических костюмах. В одно из окон, слишком высокое для новгородского климата, утром кто-то управился захуячить камнем, и теперь оно было завешено одеялом, кое пожертвовал ради общего блага партнер хозяина. Со свечами на столах, с одеялом на окне, кафе, несмотря на несметное количество хрусталя в люстрах и черные с высокими спинками, по нью-йоркской моде десятилетней давности, стулья удивительно чем-то напоминало старые добрые новгородские чайные второй половины девятнадцатого века — главную круглогодичную отраду местного крещеного люда.
Журналист Захар Смирнов, поддевая вилкой и придерживая указательным и средним пальцем порцию салата, подозрительно выговаривал непримиримому во всех отношениях журналисту Олегу Кашину:
— А все-таки вы признайтесь, это именно вы настрочили пасквиль на Анну Ковальчук.
Остальные пятеро, включая двух женщин, согласно и с осуждением закивали, делая серьезные лица.
Кашин поправил очки, положил вилку, отпил сельтерской из мутного стакана, пожевал губами, и стал похож на беспутного сына аризонского фермера конца девятнадцатого века.
