Через несколько недель Суворов мог наблюдать, как серебряный поток сверкающих доспехов, блестящих на зимнем солнце шлемов, под разноцветными значками, устремился на многочисленные длинные черкесские гребные лодки и арендованные турецкие кочермы, капитанам которых хорошо заплатили. Южный берег Крыма ждала страшная участь.
(1) Уорком черкесы называли свободного воина, не дворянина, почитавшего рыцарский кодекс «Уорк хабзе». Статус уорка был довольно высок. Известны случаи, когда им доверяли командование большими отрядами.
(2) Во избежании обвинения нас в разжигании национальной розни, укажем, что описали реальную историю, случившуюся 1 октября 1783 года. Этот день у ногайцев принято считать днем национального траура, а в определенных кругах — днем бесчестия А. В. Суворова. Не оправдывая и не осуждая случившееся, напомним, что ногаи не были белыми и пушистыми зайчиками и сами призвали русское отмщение на свои головы.
Чику ждал Кронштадт, и Чика влюбился.
Удалого атамана настигла стрела Амура, как всегда, нежданно-негаданная.
К своим сорока как-то не вышло подумать о зазнобе с его-то бунтарством. По дороге на Волхов изведал Чика наслаждение любить и быть любимым разрумяненными вадайскими девками, славившимися на всю Россию своим темпераментом. Все не то! И вдруг приключилось! Случаем налетел он на петербурхском проспекте на обидчиков девы юной, чернобровой. Какие-то ухари тянули из возка визжащую молодку. А рожи-то злодейские. А дева-то свежа и румяна, и волосом удалась. Взыграло в Зарубине казацкое лыцарство — пошла гулять плеть по загривкам!
— Чо ржете, як кони,а ну подсобляй! — гаркнул атаман своему эскорту.
Тут-то и вышла полная виктория.
Потом Чика узнал, что «ухари» были людьми Шешковского, крутившего очередные петельки своей паутины. А дева оказалась дочкой покойного сенатора родом не то из греков, не то из сербов. Кто их там разберет, балканцев?
Перед Иванычем потом повинился, не без насмешки в глазах. Перед девой вдруг захотелось пройтись гоголем. С чего бы? Да больно смешливая попалась, а глаз огнем горит, а в мотне от ее бесового хохоточка вдруг стало тесно.
Решил навестить.
Денщик полдня драил шпоры, пуговицы и пряжки и вслух проклинал всю женскую братию, что сбивают с пути истинного справного казака. Зарубин посмеивался, скрывая растерянность: кто знает этих столичных мамзелей, чего их душеньке угодно?
— Ты ей башмаки с пряжками подари, — посоветовал сосед по комнате, Сенька Пименов, которого Зарубин выбрал в свои сожители как геройского и серьезного офицера. Не жить же одному в казарме? — Я, когда в армию-то уходил, своей Аленке пообещал: вернусь с башмаками!
— Молод еще мне советовать! — огрызнулся Зарубин, но зарубку в памяти сделал.
Вот только вышла промашка, как ему показалось. Когда он прибыл по нужному адресу, прижимая сверток с ботиночками из Гостиного двора, когда увидел дом с колоннами, где проживала несравненная Анастасья Леонидовна… Рухнул сверток в первый столичный снежок, и на сердце рубец пошел наискось, как от удара драгунской саблей.
Покачался на каблуках, царапая звездчатыми колесиками мостовую… Не в тот двор ты, Ванюша, заглянул!
— А вы к нам, господин генерал? А мы вас заждались! Все очи проглядели, в окошке дырочку надышивая, — выкатилась из дверей в зимнюю мерзлость дворовая девка-хохотушка без тулупа. — Пакетик ваш? Что ж вы такой неловкий, в снежок-то его обронивши. Пожалуйте внутрь!
Растерявшийся Чика, не зная, куда себя девать, позволил втащить свою фигуру в парадную. И понеслось… Он на голых баб мраморных в нишах пялится, а с него епанчу стаскивают. Он на светильники уставился в виде арапов черных в золотых тюрбанах, а ему уже в руки башмаки купленные суют, будь они неладны!
— В залу, в залу проходьте, — толкают пятившегося назад Чику.
Так его, упирающегося всеми костями, и занесли на Голгофу. А там… Мама дорогая, ороди меня обратно! Барыня стоит — вся из себя гренадер первой роты первого полка лейб-гвардии, пусть земля ей будет пухом
Улыбнулась, будто заглушку из жерла полковой пушки долой!
— А мы вас ждали! За дочку гран мерси! — присела, будто на коня бросится хочет, стремян не замечая. — Вдовая сенаторша я буду, Дарья Лукинишна, урожденная Трепыхалина.
Чика совсем оробел и сверток с ботиночками выставил как багинет.
— О, какая прелесть! — заохала почтенная вдовица, и Чика понял, что вляпался по полной.
Полшажка сдал назад, еще…
В светлый зал, залитый скупым питерским солнцем, явилась Она, чернобровая смешинка, вся в рюшах и девичьей прелести.
Зарубин замер.
Дальнейшее в голове отложилось плохо, ибо его утащили отобедать по-домашнему. Пока он путался в вилках с ножами и обливал от волнения горячительными жидкостями лосины на ляжках, пока ему что-то пытались рассказать из семейных преданий, пока он костерил самого себя почем свет, что поперся в такую засаду, хуже во стократ, что шведы под Выборгом… Пока…
— Иван Никифорович! Вы заезжайте по-простому, без гонцов и визиток, — напутствовала его госпожа сенаторша на прощание.
