Солнце палило нещадно, превращая военный лагерь в раскаленную сковороду. Пыль, поднятая тысячами солдатских сапог, поршнями и прочей обувкой (до сих пор, несмотря на то, что мы захватили армейские подмосковные и смоленские склады, встречались и лапти), висела в воздухе рыжеватым маревом, оседая на мундирах, лицах, забиваясь в легкие. Я стоял под жиденьким навесом, сбитым из свежесрубленных березок, и наблюдал за учениями конных егерей. Не тех пеших егерей, коими командовал Чика, мой верный Ванечка Зарубин, «шлюзовой кровопускатель». А тех, кои принесут мне в будущем славу великого полководца. Любимые полки Наполеона. Авторитетный товарищ! Кто-то поспорит?
Их молодой командир, бывшая правая рука Чики Зарубина, Митька Петров, сын Петра — из тех, из беглых, Ивана непомнящих — прямо-таки сиял от гордости, гоняя своих орлов по плацу. И было отчего — за короткий срок из вчерашних мужиков, казаков и солдат-перебежчиков он сумел сколотить силу, способную на многое. Винтовальные карабины, дальнобойные, точные — вот что делало их грозой для любого линейного построения и даже для кавалерии. Но карабин — полдела. Лично мне нужен был стрелок от Бога.
— Тимофей Иванович, — окликнул я Подурова, тершего взмокший лоб цветастым платком. — Донесли мне, что надысь в муромску полку стрельбища затеяли. Кто победил? Как фамилия?
Подуров нахмурил кустистые брови, усы свои густые пожевал и сделал вид, что припоминает.
— Так точно, Ваше Императорское Величество. Вы ж его знаете. Ваш караульщик, Пименов, кажись, Арсений. Молодой совсем, а глаз — алмаз. Никитин доложил. И в деле себя показал. Сказывают: под Вышним Волочком знамя вражеское добыл, за что по статуту положен ему Георгиевский крест! И персону нам твою сохранил…
— Нету у нас войны,Тимофей Иванович, если разобраться. Свара! Русский на русского пошел — разве ж это война? За что тут орденами награждать? — я поморщился, как от зубной боли. Сидела в сердце заноза, и никак от нее не избавиться. Обратился к Никитину, стоявшему за плечом. — Вот его-то, Сеньку, мне и приведи,. Да побыстрее. И вели лучший штуцер винтовальный, тот, что с гравировкой, принести.
Минут через двадцать, не более, передо мной, смущенно переминаясь с ноги на ногу, стоял тот самый Пименов. Не богатырь, но ладно скроенный, крепкий. Русые волосы выбились из-под зеленого егерского картуза-панамы, на скуластом лице — здоровый румянец да капельки пота. Глаза светлые, цепкие, смотрят с любопытством и почтительным страхом. В руках теребит свою укороченную фузею, словно боится с ней расстаться.
— Здрав будь, Арсений Пименов, — молвил я, — Слышал я о твоей меткости да удали молодецкой. Хвалят тебя командиры.
Сенька-Арсений вспыхнул до корней волос, но вытянулся во фрунт, как учили.
— Рад стараться, Ваше Императорское Величество!
Я кивнул подбежавшему оружейнику, и тот с поклоном протянул мне карабин. Вынул его из чехла. Ох, хорош! Ложе из темного ореха, приклад удобный, ствол вороненый, а на стволе — тонкая вязь золотой гравировки: «Ковалъ Царь Петръ Федоровичъ». Туляки прислали с оказией, решили, что не место такому оружию в музее.
— Вот, Арсений, — я протянул ему оружие. — Прими от меня сей дар. Служи с ним верой и правдой. Заслужил.
Глаза у парня округлились, он неверяще посмотрел то на меня, то на карабин. Потом неуверенно протянул руки.
— Да я, Ваше Величество… Да чем же…
— Тем, что лучший ты, Сенька, — я хлопнул его по плечу. — И делами своими сие доказал. А ну-ка, покажи, на что горазд. Вон, видишь, березка одинокая у оврага? Шагов триста будет, не меньше. Сумеешь в ствол попасть?
Подвели его к специально подготовленному месту для стрельбы. Выдали патронташ и кортик, полагавшийся вместо штыка. Сенька поправил им немного позицию, чтобы удобнее устроить колено, несколько раз глубоко вздохнул, привыкая к новому оружию. Повертел в руках хитрый шомпол с ограничителем. Сразу видно — оценил. Зарядил, приложил приклад к плечу, привыкая, тщательно выцелил. Грохнул выстрел. Мелко сыпанулась кора с березы, намного выше обозначенной точки.
Подпрапорщик хмыкнул. Перезарядил. Второй выстрел лег как надо. Талантище!
— А подале сможешь? — спросил я, впечатленный. Надо же! Со второй попытки пристрелялся. — Вон тот куст, у самой кромки леса. Шагов четыреста, а то и поболее.
Снова выстрел. Ветка на кусте качнулась и сломалась.
— Любо! — не сдержался Подуров. — Орел, а не егерь!
Я подождал, пока утихнут восхищенные возгласы. Подошел к Сеньке, взял его под локоть, отвел в сторону, подальше от любопытных ушей. Никитин со своими соколами тут же образовал вокруг нас живой щит, отсекая всех прочих.
— Слушай меня внимательно, Арсений, — заговорил я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Дело предстоит государственной важности, дело жизни и смерти. И доверить его могу только самому верному и меткому. Такому, как ты.
Сенька смотрел на меня во все глаза, ловя каждое слово, дышать перестал. Как есть, «в рот смотрел».
