Его собеседник, швед Андер Свенсон, прибывший из Потсдама, смотрел на тарелку иезуита с такой недовольной, на грани презрительности, миной, будто на дворе был не благословенный сентябрь, а дни Великого Поста.
«Стойкий парень», — удовлетворенно кивнул сам себе Фарнезе, на самом деле проводивший небольшой эксперимент для того, чтобы проверить своего будущего напарника. Швед привез послание из Москвы, в котором содержалась просьба совместно с русским агентом провести операцию по дискредитации самозванки, именующей себя княжной Таракановой и дочерью почивщей в бозе императрицы Елизаветы. Причин отказывать Луиджи не видел. Пусть окончательно с русским императором по рукам еще не ударили, но намеченные контуры соглашения предусматривали взаимодействие разведок. Более того, просьба недвусмысленно намекала на то, что Петр Федорович уже видит в иезуитах партнеров. Можно и о встречной услуге попросить. Много чего можно…
— О княжне, дорогой Свенсон, мне известно все и ничего. Поразительно богатая на приключения особа. Несмотря на юные годы, успела побывать в Киле, Берлине, Лондоне, Париже и в восхитительной Италии. Играет на арфе, знакома со светским этикетом, разбирается в искусстве, говорит на нескольких языках.
— Она русская? — хмуро поинтересовался Андер, которому общество иезуита как кость в горле.
— По внешности не скажешь. Лицом ни черна, ни бела, тело суховатое, глаза большие и открытые, брови темно-русые, на лице веснушки.
— Вы хорошо осведомлены. Если бы я только сегодня не передал вам письмо от моего хозяина, мог бы подумать, что вы давно занимаетесь этой особой.
— Привычка, — улыбнулся иезуит. — Собираешь крупицы сведений, никогда не зная, когда они пригодятся. Но в данном случае я пока пасую, хотя вхож в дома, где бывает княжна.
— Как же вам это удается?
Луиджи промочил горло глотком вина, с сожалением констатировав, что караф скоро покажет дно.
— Мне не сложно попасть туда, куда людям с улицы вход заказан. Кто же откажется от приема члена герцогского дома Фарнезе?
Швед удивленно присвистнул и попытался придать своему лицу более приятное выражение. Протестант протестантом, но почтение к знатным родам пустило в Европе слишком глубокие корни, чтобы разом от них избавиться.
— Не спешите радоваться. Как я уже сказал: о самозванке мне неизвестно ровным счетов ничего такого, за что можно зацепиться. Она много болтает разных глупостей — женщинам это простительно. Но еще больше она скрывает.
— И что же делать?
— Есть некий граф, Филипп Фердинанд фон Лимбург-Штирум. О нем известно, как об одном из самых богатых и влиятельных итальянских ухажеров самозванки. Правда, он имел связь с дамой, назвавшей себя персидской княжной Али-Эмите. Но ходят сплетни, что персиянка и Тараканова — это одно лицо. Если он нам не поможет, не знаю, сможет ли помочь кто-то еще.
— Звучит, как план, — одобрительно кивнул швед.
— Скрепим вином наш союз?
Андер неожиданно избавился от своего постного ханжеского вида.
— Какой же старый солдат откажется от доброй чарки! Только не ту бурду, прошу, которой вы запивали еду. Предпочту токайское, да покрепче!
— Дружище, мы с вами в Австрийской империи, а не у черта на куличках. Удивлюсь, если нам откажут в столь простом заказе. Кабатчик! Принеси-ка нам бутылочку Токая, да смотри, чтоб изюма в ней оказалось в достатке! (1)
(1) Сорта токайского вина отличаются по количеству корзин заизюмленного винограда, которые добавлялись на бочку. Вот почему на этикетке хорошего Токая можно встретить изображение нескольких корзин.
Теплый осенний ветерок трепыхал занавесы открытого до половины французского окна. Вечерняя Вена дарила звуки непрекращающегося уличного праздника. Знать не скупилась на празднества, на роскошную одежду и мебель, и в кармане простолюдина-ремесленника всегда мог завалиться талер-другой, чтобы после рабочего дня хорошо повеселиться. Эта же знать знала толк в утонченных удовольствиях и жила весело, разгульно, в то время как их императрица исповедовала простоту, граничившую с суровым аскетизмом. За это венцы ее любили, а заезжие аристократы морщили носы.
Андрей Разумовский был из их числа. Только днем молодой наследник и любимчик бывшего гетмана Малороссии ехидничал на эту тему на обеде у русского посла — приватная встреча была обставлена со всей пышностью хлебосольства русского барина, являя яркий контраст с приемом, оказанным при дворе молодому красавцу из Петербурга. Но сейчас ему не до пышнотелой и скупой Марии-Терезии вечно в черном платье и чепце. Его взору открывалась куда более приятная картина. Напротив разобранной постели, в которой развалился князь в бесстыдном неглиже, стояла арфа, и на ней играло очаровательное создание, еле прикрытое кружевным полупрозрачным пеньюаром — девушка знала, как подать себя в выгодном свете. Постельный шпиц был безжалостно изгнан со своего законного места и теперь, укоризненно посматривая на вторженца, жался у ног своей хозяйки.
