Все были любезны, однако недоумевали, зачем мы приехали. Мейерхольд пригласил нас смотреть репетиции в любое время [6], и, конечно, мы сразу подружились с Сергеем Эйзенштейном. Обаятельным. Весьма общительным и остроумным. Я его обожал и впоследствии часто с ним встречался, когда он приезжал в нашу страну. Умер он в 1948-м, 9 февраля, от сердечного приступа [7]. А познакомила нас с этими талантливыми мастерами Мэй О’Каллаган.
Срок действия виз никто не ограничивал. Мы собирались побыть в России недели две или три. Однако очень скоро полностью почувствовали себя как дома и оставались всё дольше и дольше. Из Ленинграда мы уехали только в марте. Доллар в те дни был в цене, так что безденежье нам не грозило и на сроки пребывания не влияло.
В 1927-м даже иностранцы не могли толком судить о репрессиях. Церкви были открыты. Всё еще работали какие-то частные магазинчики и отличные книжные. Еврейский театр [8], в фойе которого мы любовались великолепными муралами кисти Марка Шагала [9], ставил блестящие мюзиклы. Мы с головой окунулись в мир театра, кино и балета. Как я теперь вспоминаю, с русскими мы встречались мало. Мы с Альфредом везде ходили одни или с нашим совершенно очаровательным юным «Пятницей», помощником и своего рода гидом по имени Пётр, чью фамилию я не припомню: кажется, что-то вроде Лик-а-чёф. Последний слог произносился как «чоф».
Нужные вещи чаще всего выменивали, но их еще можно было купить в работавших частных магазинах. На московских улицах народ толпился и днем и ночью, из провинций приезжали тысячи людей, все в драных национальных одеждах. Магазины мужской одежды – частные – торговали с выгодой, сильно завышая цены. В одном из них мы приодели Петра, поскольку ткани в государственных были непрочными и никуда не годились. На блошином рынке я приобрел икону. Контроль над торговлей был нерегулярным. Например, продавалось много подержанной мебели. Ни разрешения на продажу от владельцев, ни каких-либо документов не существовало и в помине.
Пётр поехал с нами в Ленинград в гости к родственникам. От нашего отъезда из России в памяти почему-то не осталось ничего, кроме уныния. Пётр в свои девятнадцать был совсем мальчишкой. К нам он очень привязался и на прощание махал с железнодорожной платформы с таким жалким выражением лица, что мы с Альфредом не смогли сдержать слез.
Джери Эбботт [10]
Ноябрь, 1977
6:52 – Выезжаем из Берлина с Силезского вокзала – вторым классом – поскольку в третьем мест нет. Плохая вентиляция, но удобные полки и приятное чувство окончательности нашего путешествия. Немцы, поляки, азиаты в нашем вагоне. Англичан нет, и кроме наших еще только один американский паспорт.
11:00 – Немецкие пограничники собрали паспорта.
11:30 – Польские пограничники. – Заснул.
10 утра – Проехали через Варшаву, если верить Джери, – я спал на верхней полке. Польша покрыта заплатами из глиняно-желтых присыпанных снегом грибообразных домов, стоящих вдоль дороги, деревни с сияющими лугами над ними – мало городов. Мы читаем советский путеводитель – алфавит причиняет нам много неудобств.
7 вечера – Польская граница в Столбцах.
9:00 – Появляется первый на нашем пути русский чиновник в шинели по колено, он собирает наши паспорта.
9:30 – Негорелое [11] – первая остановка в России. В сараеподобное здание таможни на проверку багажа. Наши книги просмотрены – в особенности внимательно перуанские журналы Джери по археологии инков, которые доставили бедным таможенникам много затруднений.
10:00 – Разыскиваю чиновника из Reisebüro [12], у которого наши русские билеты. Отправляем открытки.
10:30 – Забираемся в наш спальный вагон третьего класса, проводник ведет нас в четырехместное, или, вернее, четырехполочное, купе…
В купе слева от нашего – англоговорящие русские, возвращаются из Берлина в Москву погостить. Справа – трое китайцев. По коридору идет огромный офицер Красной армии в длиннополой шинели – «Ich Weiss nur Wort in English: „Goodbye“» [13], – он мальчишески улыбается.
11:20 – Cидим в размышлениях на своих полках. Я начинаю набивать бельевой мешок, чтобы сделать из него подушку. Проводник открывает дверь, и входят наши попутчики на эту ночь – хорошенькая русская еврейка и ее непоседливая дочь, – мы кланяемся.
Мы выходим в коридор, чтобы похихикать наедине, в то время как они раскладывают свои пожитки. Она появляется в двери: «Villeicht Sie sprechen Deutsch?» [14] (в 11:30 поезд отбывает).
Она зовет проводника по-русски, он появляется с мешками чистых простыней и одеял (2 рубля) [15]. Мы просим ее попросить проводника о том же и для нас. Она так и делает. Затем она просит нас постоять в коридоре, пока они с дочерью готовятся ко сну. Пока мы «bleibing» [16] в коридоре, болтаем с русским из соседнего купе о Москве.