А: Я понимаю твои умонастроения. Но, насколько я знаю тебя, это пройдет, как только ты втянешься в дело. И мы не такие уж бессильные, как ты думаешь. А сам факт твоего возвращения, твое присутствие здесь и твое слово могут принести большую пользу России.
П: Если я таков на самом деле, так и в Россию я должен вернуться в этом качестве, а не в качестве неизвестного, забытого или бойкотируемого эмигрантского писателя. Иначе мое присутствие и мое слово не будут иметь никакого веса.
А: Согласен. Сейчас время неподходящее. Не до этого. Но вот разделаемся с этой мразью, тогда подумаем и о твоем почетном возвращении.
П: О какой мрази ты говоришь?!
А: Руцкой, Хасбулатов и иже с ними. Кстати, Руцкого сегодня просто не пропустили в Кремль в его бюро.
П: Эти люди могут невольно стать героями сопротивления.
А: Никогда! Ты их просто не знаешь. Они слегка попозируют и вернутся в породившее их болото.
П: Но они могут пробудить других!
А: Несколько десятков безумцев не остановят лавину.
Всю дорогу домой молчали. При въезде в Москву милицейский и военный патрули останавливали машины, осматривали багажники и проверяли документы. Охранник показал им какую-то красную книжечку, и их машине сразу же освободили путь. Разговорились только дома.
Ф: Теперь ты чувствуешь, ради чего наш народ перенес неисчислимые страдания и ради чего совершилась наша «вторая революция»?
П: Чувствую. И вместе с тем чувствую, что мне нужно внести серьезные коррективы в мою концепцию социальных революций.
Ф: Ты отвергаешь марксистскую концепцию?
П: Нет. Но я ее и не принимаю. Она слишком идеологизирована и фактически потеряла смысл. Я просто изменил ориентацию внимания.
Ф: Например!
П: Вот, например, в марксизме говорится о пролетарской революции. В каком смысле? Пролетариат — движущая сила революции? Гегемон? Революция — в интересах пролетариата? Какого пролетариата — того, который осуществляет революцию, или который возникает после революции? Просто пролетариат выгадывает как-то от революции или становится господствующим классом общества? Такие проблемы можно умножить. И все они сваливаются в кучу. Получается идеологическая мешанина вместо научной ясности.
Ф: Согласен!
П: Возьмем нашу революцию. После нее миллионы выходцев из рабочих и крестьян стали служащими, чиновниками, интеллигентами. Как это оценивалось?
Ф: Что революция является рабоче-крестьянской!
П: А ведь эти выходцы из рабочих и крестьян переставали быть представителями этих классов. Они образовывали новые классы. Господами положения становились начальники, чиновники. Так какая же это революция?! А возьми класс чиновников! Конкретные дореволюционные чиновники многие (если не большинство) пострадали от революции. Они были против нее. Значит ли это, что революция была античиновничьей?
Ф: Она так воспринималась.
П: А класс чиновников в результате революции расширился многократно и окреп! Так чья же это революция?!
Ф: Да, нужен, конечно, более детальный анализ, введение новых понятий.
П: Или возьми такой пример! Крестьяне получили в результате революции землю. Вроде бы выгадали. Но в огромной степени усилился процесс урбанизации страны. Не будь колхозов, он все равно произошел бы. Класс крестьян стремительно сокращался. Была ли революция в интересах крестьян?
Ф: Однозначного ответа не может быть.
П: В том-то и дело! А ведь прошло 76 лет после революции. И до сих пор нет должной ясности.
Ф: Сейчас много пишут о ней.
П: И все — бред сивой кобылы. Так что уж говорить о процессе, который происходит на наших глазах?! Песчинки, захваченные ураганом истории, вряд ли могут составить верное представление о всем урагане.
Ф: Ты думаешь, я сказал чушь о сущности «второй революции»?
