День был полон неожиданностей. Наблюдатели сообщили, что бот и несколько катеров отделились от эскадры и направились к Тарьинской бухте. Через короткое время в заливе появилась гребная шестерка, она медленно приближалась к Сигнальному мысу. Петропавловцы признали в ней свою шлюпку, захваченную вместе с плашкоутом. В шестерке оказался Усов с женой и детьми, — он не помнил себя от радости и все опасался, что неприятель, передумав, откроет по шлюпке огонь.
Губарев встретил Усова у самого причала. Отвел его в сторону и спросил угрожающе строго:
— Фрегатские небось изменили? Предались врагу?
— Никак нет, ваше благородие! — радостно отчеканил Усов.
— Ну-у! Ты! — подался к нему полицмейстер. — А рябой каторжник?
Усов покачал головой.
— А ты скажешь: предался! — прохрипел Губарев в самое ухо квартирмейстера. — Слышишь… Надо так. — Он добавил почти шепотом: — Не то генерал шкуру с тебя спустит. И я не пощажу. А матрос чужой, каторжник, ему все одно петля. Бабе своей накажи, — торопливо закончил полицмейстер, заметив бегущего к причалу адъютанта Завойко Лопухова.
Завойко читал письмо Депуанта, а Усов с виноватым видом стоял посреди канцелярии, чувствуя не себе общие взгляды.
— Удивительное джентльменство! — промолвил Завойко, протягивая письмо офицерам. — Прочтите.
— "Господин Губернатор! — прочел Тироль вслух, расправив листок на ладони. — Случайностью войны досталось мне русское семейство. Имею честь отослать его к вам обратно. Примите, господин Губернатор, уверение в моем высоком почтении.
Феврие Депуант".
— Какое благородство!
Завойко неодобрительно покосился на Тироля и заметил:
— Расчет, милостивый государь, один расчет.
— Не понимаю, Василий Степанович, — сказал Тироль, — какой уж тут расчет, один убыток!
— Это материя тонкая, до людской психологии относящаяся. Расчет каков? Авось расчувствуемся и черное за белое примем! Совершенно во французском духе… — Завойко взял письмо из рук Тироля и повернулся к Усову. — Где матросы?
— На "Форте".
— Живы?
— Одного искалечили, не знаю, выживет ли. Бунтовал…
— Удалой? — живо спросил Вильчковский.
Усов с тревогой посмотрел в покрасневшее, напряженное лицо полицмейстера, понурил голову и твердо сказал:
— Он.
Глаза Завойко и Изыльметьева встретились, и Василий Степанович почувствовал, что в эту минуту капитан "Авроры" гордится своим матросом. "А ведь явись он теперь, пожалуй, можно бы и помиловать…" — пронеслось в голове Завойко. Он покосился на Тироля, но лицо помощника капитана было непроницаемо.
— Бунтовал? — Завойко смерил придирчивым взглядом бравую фигуру квартирмейстера. — А ты что же, глазки делал?
— Как можно-с! — обиженно ответил Усов и как-то поник, продолжая с хрипотцой: — Мы своего звания не опозорили!
— Ну-ка, похвались!
Усов угрюмо протянул вперед руки — на них ниже кистей багровели полосы.
— Вязали?
— В железа взяли… Узки больно, им наша кость в новинку.
— Как дети? — спросил все еще строго Завойко.
— А чего им станется…
Казалось, Усов сердится на жену и на детей за то, что их маленькие, штатские жизни так некстати вплелись в дело государственной важности.
— Эх ты, Усач! — Завойко погрозил пальцем растерянному квартирмейстеру.
— Я ж от всей души. Кабы знали вы… — он с горечью поник.
— Что, покупали? Сулили золотые горы? — спросил Завойко. — Лестно им русского человека купить!
— Ле-естно…
— А не купишь!
— Не купишь, — живо подхватил Усов. — Уж как просили! В службу звали. Денег обещали, выгод всяких. Мундиры на них кра-а-сивые!..
— Красивее наших?
— Не то чтобы красивше… — Усов замялся. — Но хорошие. Особливо офицерские: параду много!
— Чего-чего?
— Параду, блеску много… — Усов запнулся, замолчал, вспоминая недавнее, и веско заключил: — А против наших людей не устоят. И не мелки, особливо англичане, а крепость не та.
— Жарко там было вчера? — спросил Изыльметьев.
— Жарко! На "Форте" одних убитых, почитай, десятка два матросов. А английский адмирал третьего дни застрелился…
— Как — застрелился? — переспросил Изыльметьев.
— Нечаемо… Сказывали — без умыслу.
— Вот так так… — проговорил Изыльметьев возбужденно. — Третьего дня? Так, так… А флаг адмиральский не спускают. Значит, сам в нору, а флаг в гору? — Он схватил Усова за рукав. — Да точно ли адмирал умер?
— Так точно. Сегодня в Тарье хоронят.
— Вот для чего нынче гребная флотилия в Тарью пошла, — проговорил, усмехаясь, Завойко. — Ну, этого нам не жалко, милости просим, на сие земли у нас хватит!
Дома Усова ждала Харитина. Она долго изводила его расспросами.
— Отвяжись, девка! — вспылил вконец издерганный Усов. — Полынь-трава горькая.
— Совсем побили, говоришь? — тоскливо повторяла Харитина и заглядывала Усову в глаза. — А может, выживет, а? Он крепкий… Ничего не говорит?
— Стонет.
— Стонет?! — глаза девушки налились слезами. — Стонет… А как же вы?
В эту минуту Харитина ненавидела Усова.
— Что мы? — озлился он.
— Не оборонили, ироды! На глазах человека калечат… А вы… Харитина наступала на него.
— Командирша нашлась! — вышел из себя Усов. — Жив твой Семка, жив! Жив! Уходи, бесстыжая, тоже мне, артикул читает…
