Девушка ушла из избы Усова, пришибленная бедой, не замечая людей, не ощущая приветливой ласки согретого солнцем августовского дня. Шла, спотыкаясь на крутых тропинках, крепко, до боли, прижимая руки к груди, как в то горестное утро, когда она торопилась в порт со свежим хлебом для Удалого.
У самой избы Харитину поджидал Никита Кочнев. Он низко поклонился, сняв картуз. На затылке курчавились тонкие светлые волосы.
— Шел мимо, дай, думаю, загляну ради праздничка, — напряженно проговорил он, не глядя на Харитину. — К Ивану Афанасьеву собрался…
От Никиты пахнуло винным духом, но Харитина так и потянулась к нему…
— Слыхал, Семена-то как? — сказала она.
— А что?
— В плену… Били его. Крепко били.
Никита стоял насупившись, смотрел, как текли слезы по белым щекам девушки, ожесточенно мял такую желанную, покорную ее руку.
— Судьба, значит, — проговорил он тихо. — Корабли вона где стоят… Ну как тут ему помочь? Не подойдешь, — сказал он, словно оправдываясь. Да и где искать-то?
Харитина освободила руку и, уже не глядя на него, толкнула дверь. Никита мягко загородил дорогу.
— Постой! — сказал он дрогнувшим голосом. — Постой, беда моя! — Он взял ее за плечи. — Слышь, постой! Нет Семена, нет дружка нашего… Я бы за него ворогов без счету положил, а, видишь, ушли, удалились, — улыбнулся он улыбкой, полной пьяной горечи, — может, и вовсе уйдут, что станешь делать?.. Океан дал, океан и взял. — Скрытая боль послышалась в словах Никиты. — Привиделся он тебе, молоканочка, привиделся… Не век же горевать…
— Никита, Никита… — ответила девушка сквозь слезы. — Разве ж его забудешь? Глупый ты, Никита! Хороший, а глупый…
Даже в дни затишья Завойко избегал возвращаться в свой опустевший дом. В порту ни на минуту не останавливалась работа. Продолжали прерванную приходом неприятеля разгрузку "Св. Магдалины", пополняли запасы пороха на батареях Дмитрия Максутова, Гаврилова, Попова. С "Авроры" свозили на берег запасной рангоут, стеньги, которые не были использованы при сооружении заградительного бона. На гребных лодках в безветрии переводили "Ноубль" и мелкие каботажные суда под прикрытие Сигнальной горы, — по вчерашнему обстрелу города и порта стало очевидным, что на прежнем месте оставлять их опасно.
Завойко пригласил офицеров "Авроры" отобедать в его портовом кабинете, куда внесли два длинных некрашеных стола и собранные чуть ли не со всего управления стулья. Через открытые окна в комнату врывались голоса, скрип сходен у пакгауза, пьяная немецкая песня, несшаяся из питейного заведения, и крики чаек. Коротка птичья память, — чайки уже беспечно носились над заливом; они то срывались вниз, готовые, казалось, вот-вот упасть на палубу "Авроры", то неслись понизу, едва не касаясь воды, и улетали за Сигнальную гору, туда, где в безмолвии стояли черные фрегаты.
Еще до начала обеда Пастухов доставил губернатору письмо Арбузова. Завойко веселыми глазами пробежал письмо, расхохотался и протянул его Изыльметьеву:
— Полюбуйтесь, каков!
"Оставляя в стороне оскорбленное чувство человека, — писал Арбузов, обращаюсь к Вам, господин губернатор, с предложением моих услуг. Может быть, это сколько-нибудь поправит дело обороны. Мне более двадцати раз приходилось бывать в делах с неприятелем. Из числа наличных офицеров едва ли кто-нибудь в состоянии заменить меня, за недостатком боевой опытности…"
— Положительно неисправим! — буркнул Изыльметьев, прочитав записку.
Склонясь над столом, Завойко крупными буквами наложил на письме резолюцию:
"Издать приказ о вступлении капитана второго ранга Арбузова А. П. в командование партии сибирских стрелков с сего числа, 21 августа 1854 года".
Губернатор протянул Пастухову листки и, отыскав конверт, в котором было подано письмо, вернул его мичману.
— Вот, — сказал он. — Мы ждем его к обеду.
Но обед не состоялся. Под самые окна с грохотом подкатила телега, и Завойко, ждавший возвращения вестового с хутора, выглянув в окно, ужаснулся. На жердях, едва прикрытых сеном, лежал ногами к передку Андронников. Серая холстина сползла с лица. Щеки землемера запали, приоткрылись веки, и сквозь узкую щелку глядели с застывшей мукой зрачки.
Завойко, а за ним офицеры и чиновники поспешили на площадь, куда отовсюду стекался народ. От телеги уже тянуло тленом. Завойко нагнулся над покойником, потом кинулся к тойону и впился в него сверлящим взглядом.
Седобородый старик беспомощно развел руками.
— Убит, ваше превосходительство, — сказал он тихо. — И сынка мой пропал, пропал…
— Кто убил? — Среди глубокого безмолвия вопрос Завойко прозвучал громко, исступленно.
Старик обернулся к задку телеги. Там жался маленький рыжий матрос, тоскливо поглядывая то на толпу, то на суда в заливе.
— Американ, — сказал тойон. — Большой американ.
Завойко бросился к рыжему, с неожиданной силой схватил его за ворот рубахи, тряхнул так, что матрос упал, ударившись лицом о кованый обод колеса.
