Живя в эмиграции, «софианцы», конечно, знали, что «пламенные революционеры» оказались не очень похожими на горьковского Данко с его горящим сердцем. Они явились пышущими злобой исчадиями ада. Но догадывались ли философы, что огонь Софии-Шехины жжет? Что огонек в масонском алтаре и явился искрой, из которой разгорелось пламя? Слышали ли они весьма символичные слова из гимна еврейского Бунда?
А ведь лучшей растопкой — это еще до революции Мережковский признавал — была творческая интеллигенция: «Если теперь Россия — сухой лес, готовый к пожару, то русские декаденты — самые сухие и самые верхние ветки этого леса: когда ударит молния, оне вспыхнут первые, а от них весь лес».
Адский отсвет Люцифера они не отличали от Фаворского, освещающего главный путь христианина — к обожению. Поразительное непонимание демонстрирует Вл. Соловьев: «Монахи святой горы Афона — эти истинные представители восточной Церкви в ее особенности — вот уже долгие века тратят все свои силы на молитву и созерцание несотворенного света Фаворского… Но можно ли допустить, чтобы это душевное занятие составляло все в христианской жизни?»
«Я Свет миру; кто последует за мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8,12). Следуя Соловьеву, получается так: можно ли допустить, чтобы стремление к Богу составляло все в христианстве?
Прокатоличенному каббалисту, ему, очевидно, неприятны были воспоминания о победе в Византии святителя Григория Паламы и афонских исихастов над латинствуюшими философами в споре о Нетварном Свете.
«Варлаам Калабрийский со своими последователями Анкиндином и Никифором Григорой, твердо держась платонической мысли о том, что способность воображения… является единственно возможной связью между Божеством и человеком, а соединение с Богом может быть только умственным или символическим, полагали, что Свет на Фаворе был чувственным или же воображаемым. Такое представление о природе этого Света замыкает человека в его собственном бытии и ограничивает познавательные возможности миром чувственных вещей, оставляя для познания Бога только образы, постигаемые движением ума. Тело и органы чувств человека остаются при этом безучастными и, соответственно, обожению не подлежат». [64].
Антипаламисты высказывали не просто мнение ученых. В их построениях сконцентрировалась суть западных представлений о святости. Если встретиться со Всевышним можно только в воображении, то это качество и нужно развивать. Отсюда — католическая восторженная мечтательность. Неудивительными становятся воображаемые встречи со Спасителем истеричек и истериков, записанных католиками в святые[152]. Вот по какому пути «богоискательста» могла пойти и Восточная церковь, не будь опытного свидетельства свт. Григория Паламы и его сторонников. Не будь их вовремя сказанных слов о многовековом афонском опыте боговидения и различения духов.
Напомним, что в православной традиции именно воображение считается единственным местом, где нет Бога. Понятно, кто там тогда?!
«… Люцифер, первый из Ангелов, будучи прежде всякого неразумного воображения и вне всякого вида, цвета и чувства, как ум мысленный, невещественный, безвидный и бестелесный, когда потом возместил и наполнил ум свой образами равенства Богу, ниспал от онаго безвидного, безобразного, бесстрастного и простого безвеществия ума в это многовидное, многосоставное и дебелое воображение (…) и, таким образом, из ангела безвидного, безвещественного и бесстрастного сделался диаволом, как бы вещественным, многовидным и страстным (…) и по сей причине диавол у святых отцов называется (…) фантазером и другими подобными именами». (37). Эти слова из книги о старце Никодиме Святогорце, по сути, подводят черту под обсуждением вопроса об искусительности чрезмерно развитого воображения.
Да, победа паламистов означала церковное Возрождение на Востоке, которое произошло одновременно с Ренессансом. Оно позволило многим православным народам сохранить себя на протяжении полутысячи лет турецкого рабства. Так безмолвная молитвенная исихия оказалась сильнее лязга мечей.
Вскоре, уже в XIV веке, исихазм повлиял через преподобного Нила Столбенского не только на русскую монашескую жизнь, но и на государственное строительство. Критерий в выборе государственных решений — следовать воле Божией. Как узнать ее? Только в тишине молитвенного просветления. Так отшельники духовно оказались в центре событий. Беглецы от мира взяли на себя задачу говорения миру о мире. История засвидетельствовала поразительную особенность Святой Руси: за судьбоносными решениями «политики» обращались к монахам.
