«Кх-ха!» С громким выдохом закончив сложную фигуру и разжав пальцы, я резко развернулся и замер в классической стойке. Две пары тяжёлых нунчаков стремительно неслись к мишени, издавая в полёте тонкий, едва различимый свист. Следить за ними не было нужды, я и так знал, что они неминуемо воткнутся в макивару, укреплённую в углу большого зала. Короткая дробь ударов лишь подтвердила мою уверенность.
Со стороны входных дверей послышались жидкие аплодисменты — вошедший несколько минут назад в зал Рихо выражал своё восхищение. Я обернулся.
— Ну вот, — произнёс он, подходя ближе. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив ничего подходящего, Рихо со вздохом подтянул повыше брюки и уселся прямо на гладкую деревянную поверхность пола.
— А ты ныл, что совсем вышел из формы, — закончил он, окидывая меня взглядом.
— Я не ныл, — буркнул я, садясь на поджатые под себя ноги рядом с ним. — Я жаловался.
— Я и говорю — ныл.
— Дурак ты, Рихо. С тёплыми, волосатыми ушами, — спорить с ним мне просто было лень. — Там есть какие-нибудь изменения?
Я кивнул вверх, подразумевая этаж над нами. Он пожал плечами.
— Да почти никаких. Всё то же самое. Филипп контролирует процесс, твоя мамзель разрывается между факсом, телефоном и компьютером… Слушай, а ловко у неё это получается. Она в койке тоже кнопки пальчиками ищет, а?
— А в морду? — угрюмо поинтересовался я.
Он на всякий случай прикрылся рукой, с деланым испугом косясь на меня.
— Да ладно, ладно… Шутка! У тебя, старик, с юмором совсем плохо стало.
— Зато у тебя хорошо, — огрызнулся я. — Как рука, кстати?
Весной, во время нашей парижской эскапады, ему прострелили руку. С тех пор прошло уже больше двух месяцев.
— Нормально, — ответил он. — К дождю побаливает… только в этой сраной Италии и дождей-то не бывает…
— Ты неподражаемо говоришь по-русски, — ухмыльнулся я.
Рихо знал с десяток языков, начиная с родного эстонского и заканчивая несколькими африканскими, но со мной упрямо общался только по-русски.
— Я ещё стреляю неплохо, — потупился он скромно.
— В порядке, говоришь, рука-то? — поинтересовался я. — Тогда, может быть, — спарринг?
— Пошёл ты, — отмахнулся Рихо. — И потом, это будет нечестно. У меня преимущество.
— С какой стати? — удивился я.
— Ну, ты же знаешь, что я был ранен, начнёшь меня жалеть… А поскольку я в любом случае сильнее, тут-то я тебя и разделаю под орех. Логично?
— Ну ты и сволочь! — искренне изумился я. — И где только делают таких хитрых эстонцев?
— В Таллине, — сообщил он, потягиваясь. — В Мустамяэ. Только тебя даже там уже не переделают. Это, Андре, судьба… Против неё не попрёшь.
Он взглянул на меня с сожалением.
— Может, хватит ерундой заниматься? С тебя уже семь потов сошло. Пойдём лучше по стопочке жахнем, а?
— «По стопочке жахнем…» — передразнил я его. — Это-то у тебя откуда?
— Советская армия, старик, — непаханое поле для юных лингвистов. Равно как и Военно-морской флот СССР.
— Ну, положим, на флоте ты не служил, — усмехнулся я.
— А что, для того чтобы знать о существовании дерьма, в него обязательно нужно вляпаться? — резонно возразил Рихо. И закончил в лучших традициях: — Встать, салабон, когда с тобой дедушка эстонского флота разговаривает! Зелень подкильная, губа червячья, сосок говяжий! А ну, сорвался в душ, дух бестелесный!
И, радостно ухмыльнувшись, добавил:
— А потом — по стопочке.
Познакомились мы с Рихо в Пакистане, куда он приезжал по заданию отца, чтобы выкупить меня из плена. И было это уже более десяти лет назад. С тех пор мы не только успели хорошо узнать друг друга, в каком-то смысле мы даже подружились.
Судьба Рихо Арвовичу Эверу досталась не из простых. Родился он действительно в Таллине. Стал офицером, дослужился в Советской армии до капитана. Но в двадцать пять лет умудрился застрелить двух солдат «среднеазиатской национальности», угрожавших ему оружием, и был вынужден бежать на Запад. Обратно его почему-то не выдали.
