— Э, какие твои деньги… — простонала помещица на его плебейскую непонятливость. — У меня на Облоге тыщ восемь еще… Поди у тебя все лесные жулики знакомые… прислал бы какого подлеца похлеще: все одно обормоты раскрадут. И тебе самому… — Голова ее обессиленно откинулась, и только пальцы бегали по колену, досказывая, что, дескать, и маклеру достанется на табак.
Сперва до лесничего как-то не дошло, на что его нанимают… Но вдруг ему живо представился лежащий под образами отец с согнутыми коленями, а рядом пьяненький Калина на пеньке, и все поплыло в его глазах. Всегда несколько книжная — потому что рано уехал из деревни — вражда к этому сословию внезапно набухла мужицкой кровью… и, пока подыскивал словце — плеснуть в глаза высокомерному барству, на звонок хозяйки стали являться всякие услужающие фигуры: огненно-рыжая девочка со смородинной наливкой, лакейского вида нетрезвый старец в чем-то чесучовом с хозяйского плеча и, наконец, девушка из лиственничной аллеи, та самая, которую Вихров трепетно ждал весь тот час. Двое первых смотрели на старухину руку и исчезали после им одним понятных мановений.
Сапегина издала какой-то полувопросительный звук.
— Это я, — спокойно отвечала та, третья.
— Не вижу… называться надо, — нажимисто скрипнула старуха.
— Ну, это я, Элен, — послушно повторила та, но губы ее повело, как от лимона.
— От рук отбилась… какая! Вот, полюбуйся-ка на нее, батюшка: она на меня ос наводит.
Минутку девушка с закушенными губами смотрела в пол.
— Да вы же сами три дня назад варенья спросили, а не скушали… вот осы и летят! — и что-то позвенело в ее голосе, потом улеглось. — Хорошо, я уберу…
— Так уж и доела бы, раз третий день стоит. Господи, вот и паленым пахнет… сожжет она меня живую.
Это прогорала скатерть под вихровской папироской; он втихомолку потушил и спрятал улику в карман. И опять девушка помолчала ровно столько, чтоб перевести задержанное дыхание.
— На стол здесь будем накрывать или на террасе?
— Там, там… Вот, покажи ему сундук с бумагами… не тот, который… а другой. Угости там, с водочкой… этого господина в сапогах, — и еле приметно кивнула на лесничего, теперь уже без обиды, даже с живым интересом наблюдавшего усадебные распорядки. — Ну, чего торчишь, загляделась… мужчина сидит… ступай!
Привычная ко всему девушка не ответила, только чуть приметно пошевелились кончики пальцев и дрогнула взведенная бровь.
Что-то помешало Вихрову немедленно покинуть усадьбу, не простонародное упрямство добиваться цели вопреки всему, а скорее потребность как-то загладить перед девушкой вину своего присутствия при оскорбительной для нее сцене. Выйдя из гостиной, он неуклюже попытался пожать ей руку, но Леночка отпрянула, не поняла, взглянула свысока, а он успел разглядеть ранние морщинки вкруг ее глаз.
— И сколько же вам платят за такие поношения? — тихо спросил он.
— А вам к чему это?.. нанимать, что ли, собираетесь?
— Просто так, из интересу и сочувствия.
— Так чего ж мне платить: я тут своя. — И сменила разговор: — Сразу водкой займетесь или сперва сундук посмотрите?
— Предпочту начать с сундука, — вполне оправдывая ее ожесточенье, иронически поклонился Вихров.
— Тогда… здесь прямого ходу нет, придется нам с вами двором идти.
Мимо заросшего бурьяном каретника без кровли и через полутемный кабинет, где над старинной конторкой в солнечном луче, пробившемся сквозь закрытый ставень, посверкивал перекрещенный с алебардой курдский ятаган, девушка повела гостя по винтовой лестнице и, пока тот взбирался вверх, отомкнула дверь в святилище исторического деятеля и переводчика. В низковатой комнате с полупустыми книжными полками пахло мышами и соломой, вороха поеденной бумаги устилали пол; цветные сумерки сочились сюда сквозь вставные, во фрамугу единственного окна, витражики из византийской базилики.
— Вот, глядите… тут все, что от Феклуши уцелело, — сказала вихровская спутница и, отвернувшись, присела у затянутого паутиной подоконника.
