Впереди завиднелись дрожки, из предосторожности привязанные у каменных ворот с березовой порослью на арке. Лесничий стал прощаться с Леночкой; он понимал, что цветок в волосах — нарочно для него, и все не мог решить, дает ли это ему право взять девушку за руку. В сущности, он мог бы в тот же раз увезти с собой свою самую драгоценную в жизни покупку; его насторожила, удержала именно готовность Леночки броситься за любого встречного от своих предчувствий. Уже тогда он слишком любил ее, чтобы воспользоваться ее бедою. В стремлении доказать серьезность своих чувств он шутливо напомнил Леночке о их давно состоявшемся знакомстве, когда впервые изведал непостоянство женского сердца.
Она оживилась, веселые искринки сверкнули в ее глазах:
— Да сколько же мне было-то тогда? Хоть убей, ничего не помню: ни белки в мешке, ни приятеля вашего… Впрочем… — словно сквозь туман рассмотрела она что-то, — так это и был Демид Васильич? Вот не знала… Постойте, что это вы все ровно бы принюхиваетесь ко мне?
— Показалось, будто липовым цветом от вас потянуло…
— О, целое утро его собирала да сушила, оттого! Старуха велит, на случай простуды. И верно… ведь утром еще, а пальцы до сих пор пахнут.
— Не может быть, ну-ка? — недоверчиво сказал Вихров и поднес их к своему лицу, чтобы научно убедиться в необыкновенной стойкости помянутого запаха.
Леночка с усилием отвела руку.
— Хоть бы карточку свою тогдашнюю поглядеть. Верно, занятная я была, в розовом-то платьице, да еще под индейца разрисованная…
— Кроткая и тихая была, но нынешняя лучше, — через силу проговорил лесничий, глазами досказывая, что чем дальше, тем ближе будет и родней.
Она промолчала в ответ на его признанье, и Вихров не заметил в тот раз беспокойства в ее глазах, повторявшегося каждый раз, когда он заговаривал о своих чувствах; ей нечем было равной ценой оплатить их.
— Ну, пора, Феклуша меня ищет… ой, достанется мне нонче за вас! Уж поезжайте…
…Дня три спустя, на закате, лесничий прискакал озабоченный и бестолковый: у него обнаружилась пропажа папиросницы, якобы связанной с особыми воспоминаниями. Леночка увидела его шарящим под кустами, на обратном пути со скотного двора, и самое странное заключалось в том, что в прошлый раз они сюда вовсе не заходили. Пришлось снова обойти парк по возможности прежним маршрутом, и о чем Леночка ни заводила разговор, лесничий неизменно сводил его к потерянной папироснице. Вещь была настолько дорога ему, что он даже слегка осунулся за истекшее время.
— Золотая, что ли, была?
— Да нет, железная… но от товарища, который у меня в сибирской ссылке.
— Чего ж вы так расстроились? Господи, да найдется ваша табакерка!
По ее тону он понял, что она давно разгадала его состояние; к счастью, они уже добрались до ворот. Вихров вертел в руках форменную фуражку с кокардой из дубовых листьев на зеленом околыше.
— Опять вы плакали сегодня, — упрекнул он вполголоса. — Все огня ждете?
Ее глаза ожесточенно блеснули в сумерках:
— Да уж скорей бы!..
— Тогда… делайте что-нибудь: боритесь или бегите куда глаза глядят, только не стойте без дела, с опущенными руками. — Так он подсказывал ей выход из положения, которым она и воспользовалась год спустя. — Во всяком случае, вам нечего бояться: вы же не наследница, не родня, а просто ключница тут… пленная белка в черном мешке, вот кто вы!
Торопясь закурить, он вытащил из кармана пропавшую папиросницу, к слову — похожую на солдатскую мыльницу, залился краской стыда, хлестнул лошадь и едва не вывалился в канаву, когда, взлетая на выбоинах, дрожки понеслись вниз…
