После Февральской революции посольства, ранее никак не общавшиеся с эмигрантами, должны были помочь их возвращению на родину. Центром таких эмигрантов стало лондонское посольство, организовывавшее их проезд в Россию. Набоков вполне реально смотрел на положение и политику Временного правительства и, как подобает дипломату, старался довести до сведения Петербурга свои наблюдения и выводы: «Дело, наконец, приняло настолько серьезный оборот, что я счел нужным вполне определенно заявить русскому министерству иностранных дел следующее: "Нужно принять меры к тому, чтобы остановить наплыв большевиков в Россию. Если вы будете продолжать водворять на родину всех без разбора – вы этим самым подрубите тонкий сук, на котором сидите". Таков был смысл моих слов. Министерство как будто соглашалось с моими доводами, но на деле происходило все то же самое… Чичерин, при частых посещениях посольства и в своих "бумагах", которыми он бомбардировал нас ежедневно (думаю, что он страдал графоманией) – держался крайне вызывающего тона. Требовал, чтобы я передавал шифром в Петроград его телеграммы Керенскому, Вере Фигнер, Чхеидзе, Церетели и так далее не только по вопросу о водворении эмигрантов, но и по политическим вопросам. Мне пришлось вести упорную борьбу против этого стремления не только вторгаться в область политики, но "диктовать" ее, – со стороны безответственных и враждебных Англии и "антанте" большевистствующих кругов русской эмиграции. Это была настоящая страда. Я чувствовал – при Терещенко[224] еще яснее, чем при Милюкове[225] – что правительство находится в плену у совдепа. Я мечтал о том, что между мною и руководителями министерства иностранных дел установится настоящий, живой контакт. Вместо этого – кроме отмалчиваний, уверток и скрытых признаний беспомощности – я ничего не получал. Чем двусмысленнее и трусливее ответы из Петрограда – тем наглее становились Чичерин и его соумышленники»[226].
Большевики Чичерин и Литвинов требовали передачи им всех полномочий для сношения с англичанами, и кроме этого, отдать им все имущество русского посольства. На эти требования Набоков вполне резонно отвечал: «…здание посольства, личный состав, архивы, шифры, фонды посольства были мне вверены законным Русским правительством, и я считал бы изменою по отношению к России и к власти – передачу чего бы то ни было в руки представителя банды изменников России. Если бы эта шайка была английским правительством признана законною российской властью – для меня такое признание не было бы обязательно, и я конечно принял бы все меры к тому, чтобы вверенное мне достояние Русского государства осталось в сохранности и не попало в руки изменников».
Набоков писал: «почти три года я нес на своих плечах ответственность, сопряженную с званием представителя России. Я подвергался критике своих соотечественников в таких размерах, о которых и не снилось моим предшественникам на посту русского представителя в Англии». Министр иностранных дел при правительстве адмирала Колчака С. Д. Сазонов, руководивший деятельностью послов, перевел в 1919 г. Набокова в Норвегию, где он в 1921 г. подал в отставку и позднее занимался чтением лекций, а также написал книгу воспоминаний. В Великобритании его сменил советник посольства Е. В. Саблин.
Евгений Васильевич Саблин окончил Царскосельский лицей, работал в российской миссии в Белграде, потом в генеральном консульстве в Марокко, в миссии в Тегеране, а с 1915 г. в посольстве в Лондоне. Саблин стал поверенным в делах Российской империи до признания Великобританией Советской России де-факто в 1921 г. При нем русские посольство и консульство превратились в центры, объединявшие эмигрантов, противников советских властей. После признания большевиков де-юре в 1924 г. Саблин передал здание посольства новым хозяевам, представителям СССР, но и после этого он считался главой русской колонии и представителем ее в фонде Нансена. Он вел документацию, писал рекомендации, помогал получать английскую визу. Как писали о нем в газете «Новая Россия», «Саблин не считал себя освобожденным от долга и миссии представлять русские интересы в Англии. История установит размеры того вклада, который был сделан им в дело защиты этих интересов в самые трудные для России годы. Ни один из русских послов, оставшихся "не у дел", не сумел занять такого положения, как Саблин в Лондоне. Его продолжали приглашать на придворные церемонии и гарден-парти, на приемы в Форин-офис, как бывало в годы его официального представительства»[227]. Официально он считался главой Russian Refugees Relief and Travelling Permit Office (примерный перевод: Организация содействия русским беженцам и выдачи документов для переездов).
В 1924 г. Саблин приобрел дом в Кенсингтоне, который стал центром эмигрантской колонии – Русским домом, в котором поместилось несколько русских эмигрантских организаций. Он продолжал свою полезную и благородную деятельность до самой кончины, последовавшей в 1949 г. (см. главу «Эмиграция»).
