В одном из писем П. В. Долгорукову Герцен дает и некоторые указания, где его дом находится: ««Мы живем за Brompton, в Фуламе – по дороге к Путнейскому мосту. Дом знают все»[126]. Думается, что действительно дом знали все – он даже отдельно показан на старой карте Лондона 1888 г. Нынешнее местоположение этого несохранившегося дома – на углу Fulham Road и Parsons Green.
В доме Парк-хауз Герцен принимал Чернышевского, специально приехавшего из России к нему. Однако встреча их была неудачной. Чернышевский попытался «ломать», поучать Герцена, а тот считал его «неискренним» и «себе на уме». Герцен не мог принять воззрение нового поколения революционеров.
В 1860 г. несколько месяцев (с мая по ноябрь) Герцен живет по адресу 10, Альфа-роуд недалеко от Риджентс-парка (Alpha Road, Regent’s Park). Там сейчас все перестроено, Alpha Road нет, и примерно на ее месте находится тупик Alpha Close.
Наконец Герцен находит себе особняк Орсет-хауз (Orsett House; он называл его «Орсетовкой»), в котором он сумел прожить почти три года (переехал между 16 и 18 ноября 1860 г. и уехал 28 июня 1863 г.). На стене его мемориальная доска, единственная в Лондоне, отмечающая место, связанное с Герценом, с таким текстом: «Greater London Council Alexander Herzen 1812–1870 Russian Political Thinker lived here 1860–1863». Этот дом – из немногих сохранившихся со времен Герцена. Особняк находится в районе Паддингтон (Paddington) на улице Вестберн Террэс (Westbourne Terrace). Он, несмотря на многие ремонты, довольно хорошо сохранился: двухэтажный, с высоким первым и более низким вторым этажом, с так называемым аттиком. Вход в дом отмечен выступающим портиком с колоннами – это о нем Герцен писал: «Наш дом с брюхом». «Дом не велик, но очень хорош, – продолжал он. – У Огарева внизу au rez-de-chaussеe, спальня и кабинет (он писал, что у него «квартира лучше царской». –
Нанимать такие особняки и финансировать издательскую деятельность позволяли Герцену его денежные возможности: ему удалось, еще до того как русское правительство лишило его доходов, приобрести американские акции на 250 тысяч тогдашних долларов и получать ежегодно существенный доход.
В этом доме 10 апреля 1861 г. праздновали освобождение крестьян от крепостного ига. Тучкова подробно рассказывает об этом событии и о том, как в то же время они узнали о жестоком подавлении выступления поляков: «Слухи об освобождении крестьян наконец подтвердились, перестали быть слухами, сделались истиной, великой и радостной правдой. Читая "Московские ведомости" в своем рабочем кабинете, Герцен пробежал начало манифеста, сильно дернул за звонок; не выпуская из рук газету, бросился с ней на лестницу и закричал громко своим звучным голосом:
– Огарев, Натали, Наташа, да идите скорей!
Jules первый прибежал и спросил:
– Monsieur a sonne? (Вы звонили?)
– Может быть, но что же они не идут? Идите скорее, отыщите всех.
Жюль смотрел на Герцена с удивлением и удовольствием.
– У вас очень веселый вид, – сказал он.
– Да, я думаю, – отвечал рассеянно Герцен.
В одну минуту мы все сбежались с разных сторон, ожидая что-то особенное, но по голосу Герцена скорей хорошее. Герцен махал нам издали газетой, не отвечал на наши вопросы о том, что случилось; наконец вернулся в свой кабинет, и мы за ним.
– Садитесь все и слушайте, – сказал Герцен, – и стал нам читать манифест. Голос его прерывался от волнения; наконец он передал газету Огареву и сказал:
– Читай, Огарев, я больше не могу.
Огарев дочитал манифест своим спокойным, тихим голосом, хотя внутри он был не менее рад, чем Герцен; но все в нем проявлялось иначе, чем в Герцене…
– Огарев, – сказал Герцен, – я хочу праздновать у себя дома, у нас, это великое событие… Быть может, – продолжал он с одушевлением, – в нашей жизни и не встретится более такого светлого дня. Послушай, мы живем, как работники, все труд, работа, – надо когда-нибудь и отдохнуть и взглянуть назад, какой путь нами пройден, и порадоваться счастливому исходу вопроса, который нам очень близок; быть может, в нем и наша лепта есть.
– А вы, – сказал он, обращаясь ко мне с Наташей, – вы должны нам приготовить цветные знамена и нашить на них крупными буквами из белого коленкору, на одном: "Освобождение крестьян в России 19-го февраля 1861 года", на другом: "Вольная русская типография в Лондоне" и проч. Днем у нас будет обед для русских… Наконец день праздника был назначен… В назначенный день с утра было не очень много гостей, только русские и поляки… Было так много народу на этом празднике, что никто не мог сесть. Даже кругом нашего дома стояла густая толпа, так что полицейские во весь вечер охраняли наш дом от воров»[128].
Однако праздник был омрачен известием о кровавом подавлении демонстраций в Польше.
