Получается, что Моцарт достал старый опус и по желанию заказчика переделал его в заупокойную мессу для частного лица – и все это задолго до своей смерти. Это согласуется и с письмом пештского адвоката Й. Крюхтена Г. Веберу от 3 января 1826 года, где говорится, что после смерти графини Вальзегг (январь 1791 года) «был заказан, получен и исполнен Реквием. В сентябре же 1791 года, то есть уже после нашего Реквиема, о котором столько споров, Моцарт находился в Праге на коронации императора Леопольда II».
Поразительно, но граф Вальзегг, который якобы из тщеславия выдал Реквием за собственное сочинение, по своей инициативе нарушил молчание, о чем и сообщила Констанца в письме издательству Брайткопф и Гертель от 30 января 1800 года. Вальзегг сам дал разрешение на публичные исполнения Реквиема, например – 14 декабря 1793 года, при этом он прозвучал не как «Requiem composto del Conte Walsegg», о чем так настойчиво твердили раньше, а как произведение великого композитора Моцарта!
Отсюда следует: сочинение, о котором мы ведём сейчас речь, было исполнено в сентябре 1791 года, то есть за три месяца до смерти Моцарта! Когда тот же английский музыковед Блюме в журнале «The Musical Quarterly» (Лондон, апрель 1961 года) возмущенно восклицает:
«Зайти так далеко, как Андре и Кернер, это значит обвинить в чудовищном обмане всех потомков, начиная с современников Моцарта – Констанции, Эйблера и Зюсмайра, и Кернер не боится этого». По поводу подобного высказывания, повторенного затем и в «Syntagma musicologicum» (Barenreiter/ Kassel, 1963), можно ответить: да, именно так!
Итак, подведём итог этой беглой дискуссии:
Вплоть до наших дней Реквием остается, видимо, величайшей мистификацией в истории мировой культуры. То, что Моцарт счел незрелым для публикации, то, что он «из-под полы» продал частному лицу задолго до своей смерти и о чем впоследствии старался не распространяться, было теперь возведено в summum opus summi viri (великий опус великого человека – лат.)! Разве Немечек и Ниссен не упоминали в связи с отравлением Моцарта о «Реквиеме»? Но раз слово это прозвучало, то первым, кто мог его произнести, уж, конечно же, был сам Моцарт! Такой шанс упускать было нельзя.
И что же дальше?… Берем листы давнишнего, порядком забытого уже опуса, раскладываем их на все стороны света, поручаем кому-нибудь с похожим почерком сделать пару изменений и дополнений, затем плодим копии и дубликаты… и вот «последнее сочинение», от которого у слушателей по спине пробегают мурашки благоговения, готово! Ничего не изменит здесь и росчерк «di me W. A. Mozart 792»
вверху рядом с названием; он напоминает манеру росчерка молодого мастера, но год явно проставлен после смерти. Ибо эта будто бы собственноручная датировка Моцарта опровергается уже его датой смерти. И словно по мановению волшебной палочки сочинение было сотворено. Смертельная болезнь – предупреждение о смерти – погребальная музыка: какая сладостная наживка для просвещённых дилетантов.
Моцарт умер рано – следовательно, должна быть и заупокойная месса – ведь «смертельно больной» Моцарт пророчески предвидел свой «преждевременный» конец. Только с Реквиемом убийство Моцарта стало «законченным». Толкование этих печальных источников по обрывкам, запискам и «автографам» сразу было делом безнадежным. И даже слабое сочинение «великого Моцарта» скорее привлечёт толпу в концертные залы, нежели сильное какого-нибудь менее известного композитора.
Мистика, ложь, страх перед разоблачением и – сделка с совестью: вот четыре источника, давших общий знаменатель – Реквием. Да, если б ещё хоть какое-нибудь упоминание о нём в Каталоге сочинений… тогда уж ликование было бы безграничным. Но, к сожалению, дальше – одно молчание, от Яна до Аберта!
То, что Реквием в своём начале написан – вот только когда! – Моцартом, спору нет. Но его отношение к «последнему репертуару» композитора таково же, как отношение Атлантиды к географии сегодняшнего дня!
В элегантную буржуазную Вену я прилетел из Франкфурта-на-Майне в полдень. Тут обошлось без сюрпризов – все шло по плану, намеченному ещё в вильмерсдорфском коттедже под Берлином.
