Но вот экскурсия, похожая на некий тайный ритуал, закончилась. На меня надели повязку, посадили в машину и отвезли обратно в Вену, высадив возле собора св. Стефана, где в капелле Распятия отпевали Моцарта…
Солнце стояло высоко, на бледно-голубом небе не было ни облачка. Я не знал, конечно, о чем говорится в письмах, но у меня не было ни малейших сомнений в том, что они приведут меня к Марии Магдалене Хофдемель. Она – последнее связующее звено, ключ к решению головоломки.
Я уже знал, кто такие вольные каменщики – масоны, иллюминаты. Может быть, они, как и их современные двойники, которые ведут себя словно прыщавые подростки, мастурбирующие в укромных местечках, просто корыстные особы с манией величия, запутавшиеся в паутине собственных интриг. Но вдруг, как говорит литератор из американского Квинса Григорий Климов, они, сами того не зная, продали душу неким зловещим силам, которые питаются их кровью, а взамен наделяют их властью, позволяющей эксплуатировать человеческую жизнь и разворовывать ресурсы планеты. Может, письма расскажут мне правду? Или я так и не узнаю, чему верить?
После встречи с Верой Лурье я понял: неважно, во что ты веришь. Всякая вера есть лишь попытка объяснить жизнь. А объяснить её – все равно, что объяснить, почему, слушая струнные квартеты Вольфганга, смеешься и плачешь одновременно.
Моцарт вошёл в мою жизнь в день знакомства с графиней и баронессой Верой Лурье. Со всей своей божественной силой, своим незримым присутствием. Эта же неизбывная сила и мощь, но в иных формах и пропорциях, есть в каждом из нас. Моцарт, точно небожитель или, скорее, посланец из другого мира, устилал свой путь терниями и писал восхитительную неземную музыку. В музыке Моцарта – животворное пламя его гениального духа. Эта империя души Моцарта будет трудиться как вечный двигатель, перпетуум-мобиле, рождая гениальную музыку, сжигая дотла все суетное и иллюзорное. И в этом не будет никакой пощады серости и высокомерному снобизму. Останется только акт рождения музыки – мучительный и восхитительный процесс, который имеет на выходе однозначный ответ: вот гениальное, а вот – бездарность, и пошлость, рядящаяся в чужие перья.
Давным-давно, глядя поверх крутобоких полей и рощиц СреднеРусской возвышенности, накрытой сине-пресным небесным шатром, я твердо решил, что моя жизнь должна быть посвящена борьбе за истину, честь и свободу.
Уже скоро я перестал верить рекламным объявлениям политиков, зазывно оравших с импровизированных трибун Белого дома в 1991 году: «Свобода, свобода!» Что это за свобода, и от кого? Теперь, благодаря Вольфгангу Моцарту, доктору Клоссету, Гвидо Адлеру, Борису Асафьеву, Игорю Бэлзе, Вере Лурье, Дитеру Кернеру, Гунтеру Дуде и моим размышлениям обо всём, я твердо уразумел, что их свобода – выдумка политиков, свобода для дураков или пациентов из «психушки». Истинную свободу обретешь только в себе самом, осознав, кто ты на самом деле. Об этом мечтали многие гуманисты прошлого. Ибо им самим доставало смелости идти на баррикады, бороться с тиранией, не принимать всерьез иллюзию свободы. Пламя, зажженное музыкой Моцарта, пылает и по сей день ярким волшебным огнём истинной красоты и свободы. Нам только нужно иметь мужество поддерживать его и передавать дальше.
Теперь я твёрдо знал, как поступлю. Передо мной стояли простые, до боли прозаические задачи: прибрать пыльную и захламлённую квартиру в Москве, вернуть книги из библиотек. Встретиться с Соней Шерманн, продолжить с ней роман, жениться, наконец, завести детей. А почему бы и нет? У меня в сердце оставалась страна под гордым именем Россия, в которой мне предстояло жить, чтобы жить. Честно говоря, я не ведал, что ждет меня в будущем, и не хотел ничего об этом знать. Всему своё время.
А теперь пора домой. Впереди меня ждала самая загадочная и последняя рукопись, которую мне передали в Вене. Это было моим ближайшим делом, которое венчалось словом которое любят громоздить в финале фильма все киношники: конец.
Всё получилось иначе, о любимом слове синематографистов пришлось просто забыть.
На другой день я вернулся в Берлин. И решил разобраться с Линдой Шварцер и поставить в своей командировке своеобразную логическую точку. А уж потом окончательно и бесповоротно нырнуть в апартаменты Сони Шерманн… поскольку мой час уже пробил. Мог ли я догадываться о том, какие жуткие испытания ждут меня впереди?
Больше всего меня удивило то, что фрау Шварцер будто ждала моего звонка и тотчас предложила:
– Где нам лучше встретиться?
