– Хватит комедию ломать. Достаточно, если вы просто будете вежливой. А соблазнять меня не надо. Если до этого дойдет, я и сам этим займусь.
Она стрельнула на меня глазами. В них промелькнула ненависть, но только на мгновение. В следующий миг она засмеялась.
– Прекрасно, Ганс. Я это заслужила. Я недооценила вас. Я проверяла свой женский инструментарий, если вам понятно, о чем я говорю.
– Понятно, – отмахнулся я и сел в кресло рядом. – И давайте оставим в покое мое детство.
Линда широко раскрыла глаза.
– Я о другом, – заговорил я сладострастно. – Вы такая загадочная, что хочется вас прочитать. Ваше платье – под ним легко угадывается фигура женщины с глянцевой обложки журнала…
– М-м-м… спасибо.
– Позже мы вернемся к этому вопросу. Сейчас, думаю, у нас найдется еще одна тема для разговора помимо моего произношения и нелегкого детства, но вы не отчаивайтесь.
Тут уж она не выдержала. Сорвалась с места, в два прыжка подскочила к камину и резко повернулась ко мне, держа мощное помповое ружье. Внушительный ствол смотрел мне в грудь. Грозное оружие по-своему красиво и грациозно смотрится в изящных женских руках.
– Гнусное животное! Как ты смеешь так со мной разговаривать, дерьмо собачье!..
Я нагло и ухмыльнулся наиподлейшей из ухмылок Гансвурста.
– Ну вот, – подытожил я наш обмен «любезностями», – теперь мы оба знаем, что вы все та же заносчивая стерва, а я все то же мерзкое отродье. Следовательно, всякое сходство славной пары, ведущей милую беседу за бокалом «Хеннесси» – досадная случайность, как принято говорить у легавых. – Я забросил ноги на кресло, возложив поудобнее на плюшевые выпуклости свое тело.
Испустив блаженный выдох, я мирно пробурчал:
– Вот, совсем другое дело. А то денек что-то слишком утомительный выдался. И уберите гаубицу, душечка. Я предвидел, что вы держите под рукой заряженную пушку. Либо пушка, либо шутцполицаи – должны же вы как-то защититься от такого гнусного животного, как Гансвурст.
– Прочь свои грязные ноги с моего кресла! – рявкнула она, поднимая дуло ружья на уровень моей головы.
Я зевнул.
– Хватит орать, фрау! Вы уже доказали, что вас на понт не возьмешь. Как и меня. Давайте исходить из этого.
Я пригубил свой «Хеннесси», стараясь не смотреть ни на нее, ни на помповое ружье, наведенное на меня, что было очень даже непросто. С такого расстояния заряд снес бы мне голову.
Я испытал немалое облегчение, когда она криво усмехнулась и поставила ружье на место. Зашуршала ткань ее платья, я повернул голову и увидел, что фрау Шварцер стоит у окна и смотрит наружу, в сад. Я встал с кресла.
Она вернулась к музыкальному центру, остановилась и взглянула на меня с интересом. Она была в чем-то определенно уверена. Потом решительно передернула плечами и склонилась над аппаратом. Нашла нужный компакт-диск, включила воспроизведение и раздались первые такты вступления, которые превратились в мощные аккорды «Песни немцев» (а вернее, гимн Третьего Рейха «Германия превыше всего») композитора Гоффманна фон Фаллерслебена.
Я никогда особенно не увлекался музыкальными центрами, плеерами, кассетами, компакт-дисками и прочей аппаратурой для воспроизведения музыки. Сейчас же, видимо, из-за громкости или из-за того, что мелодия рождала у меня сильные ассоциации, эффект оказался чуть ли не гипнотическим.
У меня в ушах снова зазвучал мерный топот сапог по мостовой, и я воочию представил стройные ряды марширующих по брусчатке немецких солдат вермахта.
Фрау Шварцер стояла у «Филипса», не отрывая от меня взгляда. Она была очень привлекательной женщиной, и создавалось стойкое впечатление, что она приготовилась в тот вечер к романтическому времяпровождению. Чуть приоткрыв губы, она с сияющими глазами слушала гимн, который некогда потряс мир, а в ее лице угадывались страсти иного рода.
Она сделала свой ход. Теперь настала моя очередь. Я смотрел на нее, дожидаясь, пока закончится проигрыш какой-то замысловато оркестрованной интерлюдии и зазвучит основной мотив.
– Deutsche Frauen, deutsche Treue, deutscher Wein und deutscher Sang sollen in der Welt behalten ihren alten schonen Klang, uns zu edler Tat begeistern unser ganzes Leben lang[72], – продекламировал я, стараясь проговаривать слова в такт музыке.
Линда не сводила с меня глаз. Тут вступили трубы и барабаны. Она ждала. Снова зазвучала тема – ясная и торжественная. По крайней мере, много десятилетий назад эта мелодия была вызовом всему миру, правда, и сейчас она заставляла напрячься до предела каждый мой мускул, каждую клетку головного мозга.
Линда Шварцер пропустила несколько тактов и стала тихо подпевать; ее неплохое меццо-сопрано соединилось с мелодией и финальными строчками (это были слова уже из нынешнего гимна ФРГ):
