Почему же так произошло? Ходили слухи, что многие побоялись пойти на похороны Игнаца фон Борна, потому что он впал в немилость у Габсбургов. Говорили разное. Одни считали, что кайзеровский двор и католические князья были рассержены активной позицией учёного и писателя, другие, что виной активное участие в масонской жизни Вены. Несмотря на негативное отношение к масонству кайзера Священной Римской империи Леопольда II, были здесь и братья-масоны из разных венских лож. Все знали, что он до самой своей смерти работал над трудом «Fasti Leopoldini», возможно относящимся к разумному отношению приемника Иосифа II Леопольду II к венграм. А это открытая критика Габсбургов. И, разумеется, участие в создании либретто масонской оперы «Волшебной флейтой» не прошла, якобы, даром. Царский двор и высшее духовенство было в курсе: до высших мира сего донесли и текст либретто и трактовку тех или иных персонажей, диалогов и так далее. Нашлись люди, которые увидели в Царице Ночи императрицу Марию Терезию. Если так, то это – нелестный портрет…А в Метастазио кто-то узнал Сальери… Правда, собака лает – ветер носит (причём, ни со мной, ни с кем другим после грустной церемонии ничего не было – ни гонений, ни репрессий).
Гроб с телом фон Борна не внесли в храм св. Стефана, хотя бы для краткого отпевания, как того требует погребальный церемониал католической религии, а напутствовали в так называемой часовне св. Креста. Здесь состоялась заупокойная служба над телом Борна. Это был своеобразный ритуал памяти по великому учёному, философу, сочинителю и масону.
В глаза бросалось неестественно темно-восковое лицо Борна, точно лик с византийской иконы.
…От собора св. Стефана до кладбища св. Марка можно добраться за полчаса.
Мне нужно было явиться в больницу к главному врачу. Управившись с делами в городе, я вернулся назад и проехал на экипаже до кладбища св. Марка. Это было недалеко.
Летом смеркалось поздно, ночь была короткая, и я не торопил возницу
За городскими воротами на Ландштрассе начинались пригороды, дышалось намного легче. И дорога была вполне сносной, мощёная брусчаткой. Вскоре я подъехал к кладбищу св. Марка; вышел из кареты у маленькой невзрачной церковки. Отыскал смотрителя.
Тот переспросил:
– Герр Игнац фон Борн? Даже не знаю, где он был предан земле. Вы говорите, его похоронили на этом кладбище, по высшему разряду? Это, наверное, вон там – справа, за крестом.
Смотритель привел меня к свежевскопанной полосе земли, которая тянулась на большое расстояние.
– Вот тут похоронен ваш друг, господин, – обрадовано указал он место.
Я подошёл к холму, усыпанном цветами. Мне стало отчаянно грустно…
На высоком небе светились яркие выпуклые звёзды, столько звёзд – не сосчитать; было новолуние и всё кругом, кроме небосвода, было в темноте.
И тут всё колыхнулось перед глазами, я заплакал. Я горько рыдал, стоя над могилой Игнациуса Эдлера фон Борна, рыдал по себе, рыдал по Моцарту. Моя интуиция мне подсказывала, что смерть сорокавосьмилетнего учёного и писателя – это грозное предупреждение Моцарту. Хотя, почему предупреждение? Это расправа, ордер на которую был выдан. Кто следующий, приговорённый на смерть ядами средневековой аптеки? Моцарт, гениальный Моцарт!..
Смотритель ушел. Я остался один.
«Надо запомнить место погребения, – подумал я. – Возле этого креста».
Как ни странно, экипаж ждал меня, только возница проворчал, что нужно доплатить вдвое за потраченное время, я согласно кивнул. И мы покатились по звонкой брусчатке Ландштрассе обратно в Вену.
Отложив рукопись доктора Николауса Франца Клоссета, я стал размышлять над его выводами. По справедливому замечанию такого выдающегося историка, как доктор Поль Ганьер, «соответствующие тексты не всегда были составлены с желательной точностью. Кроме того, врачи, по причине либо некомпетентности, либо недобросовестности, либо из желания обелить себя, слишком часто расплывались в лишенных интереса соображениях, намеренно неточных и даже противоречивых. Наконец, весьма трудна и деликатна задача перевести прошлое в настоящее, учитывая неизбежные изменения в способах интерпретации и приемах логических рассуждений». И такой феномен. Только произнесешь слово «отравлен», как спор о смерти Моцарта приобретает эмоциональный характер, прекращающий всякие дискуссии, потому что вокруг фатального слова – яд – сгущался страх, порождаемый бессилием.
Пройдёт 200 лет, прежде чем версия об отравлении будет очищена от налёта страстей, порождавшихся поклонением Моцарту, и, может быть, представлена строго научно, отводя обвинения от масонов, у кого действительно не было никакого политического интереса в одночасье устранять видного масона империи и брата по ложе Игнаца Эдлера фон Борна, а затем медленно (в течение полугода) уничтожать своего же брата по ложе, бога музыки Вольфганга Амадея Моцарта.
