Известно, что Бетховен, также писавший музыку для механического органа (см.: MischL. Zur Entstehungsgeschichtevon Mozartsund Beethovens Kompositionenfurdie Spieluhr. – In: Mf, XIII, Hft. 3. Kassel, 1960, S. 317 ff.), позаботился получить копии KV 594 и 608. Так как моцартовские автографы этих пьес утеряны, копии из бетховенского наследия, по словам Плата, стали для нас важнейшими источниками. Под сильным воздействием KV 608 написана фантазия f-moll для фортепиано ор. 156 Ф. Шуберта. Нужно назвать также переложение для струнного квартета М. Клементи и транскрипцию для двух фортепиано Ф. Бузони (Plath. Op. cit., S. XXII).)
Переночевав у доктора Гунтера Карл-Хайнца фон Дуды, я на другой день самолетом из Мюнхена прилетел в громадный мегаполис – Франкфурт-на-Майне, а оттуда на белоснежном экспрессе за двадцать минут добрался до главного вокзала древнего Майнца. Пока я стремился достичь пределов этой столицы холмистой земли Рейнланд-Пфальц, лежащей на юго-западе Германии и известной как Могонтиакум ещё во времена Римской империи, я наслушался массу рекламных роликов про эту родину европейского книгопечатания.
Итак, Майнц – старинный епископский город и столица федеральной земли Рейнланд-Пфальц. Это и современный индустриальный центр, и вечно юный университетский город, и один из телевизионных центров Германии (отсюда вещают несколько ведущих телеканалов и радиостанций). В Майнце на Масленицу стартует немецкий карнавал, здесь печатал первые европейские книги Гутенберг, а в окрестностях Майнца делают тот самый рейнвейн, который знаком нам как минимум по названию…
К сожалению, мне не пришлось попробовать ни популярное белое вино Либпоэтесса, ни траминер с фруктовой нотой, ни кернер, ни серое бургундское, ни айсвайн, или кабинетные вина. Следопытский дух не давал ни времени, ни желания расслабиться и заняться сторонними делами.
Дом Кернеров в Майнце я нашел без особого труда. Сильвия Кернер встретила меня радушно, как старого знакомого и даже как коллегу своего мужа. Мне сразу же подумалось, что значит рекомендация, которая открывает все немецкие двери. Самое приятное было то, что Сильвия Кернер была, как говорится, в теме.
– Мне особенно приятно познакомиться с вами, поскольку вы с родины великого Пушкина. Два великих русских – поэт А. Пушкин и композитор Н. Римский-Корсаков – подхватили это событие, и на камне истории культуры был высечен иероглиф, навсегда запечатлевший мысль о противоестественной кончине Моцарта; особых слов благодарности заслуживает и Игорь Бэлза: это он при не очень-то благоприятных обстоятельствах ещё в 1953 году воскресил события прошлого!
Мне оставалось только улыбаться и кивать головой.
– Что касается последних лет, то с полной определенностью можно говорить о кризисе моцартоведения. Все неясные вопросы, в своё время сформулированные моим мужем Дитером Кернером, Дудой и Дальховом, либо остались без ответа, либо – без каких-либо контраргументов – были отнесены в область пустых домыслов.
– Вы правы, фрау Кернер, – согласился я и добавил: – Док тор Гунтер Дуда с его посмертной маской Моцарта крепко держит оборону этой пяди земли, сотканной из аргументов и фактов. Не всё так ясно с так называемой «лебединой песней» – «Реквиемом».
Нужно идти не по зыбкой почве предположений, а реальных фактов. Когда спустя год после смерти своего мужа я передала Вольфгангу Риттеру все собранные им материалы о Моцарте, то его поразило не столько их количество, сколько детальные медицинские заключения, которые могли выйти только из-под пера врача-токсиколога, хорошо знакомого с проблемой.
