Прямо ему в лицо смотрел обоими своими стволами знакомый уже дирринджер.
Пассажиры третьего класса тоже устроили праздник в честь скорого окончания плавания.
Людская толпа наполнила залы, каюты и коридоры смехом и шумом. Бренчали банджо, и пищали губные гармошки, а молодая испанка чувственно терзала струны гитары, собрав вокруг себя толпу восхищенных парней.
Безрукавки мехом наружу, расшитые славянские рубахи, тирольские шляпы и яркие ленты. А рядом – черные фраки с цилиндрами, много раз чиненные и лоснящиеся от времени, переходившие от отца к сыну. Домотканые штаны и грубые башмаки, запах дешевых духов, пива, чеснока и лука. Итальянцы, босняки, португальцы, баски, трансильванцы, фламандцы, шведы; ирландцы – как же без ирландцев?
Все, кого судьба случайно свела здесь, отлично понимали друг друга и веселились вместе, несмотря на то что часто не знали языка, на котором говорил сосед, и исповедовали разную веру. Ибо у них было нечто общее – почти все здешние пассажиры были бедные эмигранты, искавшие дорогу в новую жизнь, что должна была начаться всего через двенадцать часов.
Внезапно необычный жутковатый звук заставил всех насторожиться –
И сразу же мертвенным дуновением по нижним палубам пронеслась тишина.
На полуслове умолкли песни и болтовня, лишь выдохнула гармошка в руках какого-то итальянца…
Длилось это где-то четверть минуты или чуть больше. Затем остановились машины.
Послышались удивленные вопросы:
– Что бы это могло быть?
– А удар был неслабый…
– И я почуял!
– Может, тебя кто стукнул по спинке, дорогая! – Рыжий носатый еврей приобнял за шею бывшую явно навеселе молодящуюся дамочку, по виду – немку.
– Ой, да будет тебе, Гольбах, – расхохоталась та. – Это у тебя уже ноги заплетаются от пива…
– Нет, нет. Это правда. Я тоже почувствовал толчок. Снизу… – послышались голоса.
– Не иначе, мы сели на мель, – предположил краснолицый широкоплечий крепыш в старой матросской робе. – Со мной такое было, когда рыбачил в этих водах…
– Возможно, в машинном чего-то взорвалось? – испуганно заозирался какой-то поляк, по виду портной или скорняк. Звали его Болеслав Трембовский, он пережил девятьсот пятый год в Варшаве и с тех пор весьма боялся взрывов и стрельбы.
– Да нет, это снаружи, словно кошка когтями шкреготнула.
– Братцы, я знаю! Это не кошка, это был морской черт!
Фраза принадлежала актеру-голландцу и сказано это было с таким выражением, что у многих перед глазами возникла картинка: распластавшийся в черной воде зеленый чертяка – большой, не сильно короче лайнера, провел огромным кривым когтем по стали обшивки, как бы примеряясь…
– Бросьте шутить! – нервно бросил кто-то.
Но шли минуты, а ничего не происходило.
– Музыка! Играйте же! Жарьте во всю! – закричали со всех сторон и восторженно зааплодировали.
– Сбацай нам джигу, Пэдди! – захлопали пассажиры по плечам волынщика – такого же рыжего и молодого, как они.
И вскоре закружились и запрыгали, встав в круг. Снова начались пляски и веселье.
– Shall we dance?[39] – обратился к юной белокурой высокой девушке француз в аккуратном, хотя и сильно поношенном фраке, лишь немного ее старше и на полголовы ниже.
– Цо то пан мувит? – смущенно улыбнулась девушка, однако приглашение приняла.
Внезапно торжество опять нарушилось.
– А! Крыса! Крыса! – закричала молоденькая ирландка.
– Крыса! – загалдели гости. – Rat! Diablo topo! Al naibii de sobolan![40]
И верно, в самый разгар праздника невесть откуда появилась здоровенная крыса, перебегавшая из одного угла столовой в другой. Отчего-то мокрая и взъерошенная, она словно искала убежища от неведомой опасности.
– Эк шныряет! – пошутил кто-то. – Как будто за ней гонится сотня голодных кошек!
Несколько минут парни гоняли грызуна, а девушки визжали от испуга (больше, пожалуй, наигранного), пока серая тварь не скрылась в какой-то щели, и вечеринка возобновилась. Смех и звуки волынок и губных гармошек, блеск глаз хорошеньких ирландских девушек, возгласы молодых итальянцев – люди радовались и веселились, ведь это так славно и весело – ехать в Америку на таком прекрасном пароходе за новой прекрасной жизнью…
Однако веселились не все. В десятках каютах, тускло освещенных маленькими ночниками, под грубошерстными одеялами храпели пассажиры.
Кто-то разговаривал и ругался во сне, где-то скрипели койки в такт движению нетерпеливых влюбленных. Заплакал младенец, молодая мать, успокаивая его, принялась что-то напевать на восточном гортанном наречии.
И вот в одной из кают пассажирка – датчанка средних лет, услышала странный шипящий звук, раздававшийся из уборной.
– Аксель! Ты спишь?
– Почти, Дагмар… – недовольно пробурчал супруг, натягивая одеяло.
– Ты это слышишь?
– Слышу! – раздражение стало откровенным. – На этом английском корыте не в порядке канализация, только и всего!
– Ты точно уверен?
– Дорогая, я двенадцать лет как-никак занимался водопроводом в нашем Копенгагене!
– Извини, Аксель, я так волнуюсь…
