Потом был сон или беспамятство. А когда он вынырнул из него, то увидел рядом со своей койкой Елену. Бледная, но живая и здоровая, она сидела рядом, держа его за руку.
– Ты жив, Юрий, – прошептала она. – Господи, какое счастье…
– Мы живы… – согласился он. – Живы, Аленушка…
– Меня теперь зовут Нора Густафсон, – шепотом сообщила она. – Подобрала билет на шлюпочной палубе зачем-то, думала, может, вернуть потом. А ее не спасли, нет в списке. Я и подумала…
Юрий кивнул. Мелькнуло какое-то странное чувство, что-то вроде удивления от поступка Елены. Но тут головная боль, усилившись, снова напомнила о себе. Он закрыл глаза и натянул плед – его знобило.
– Ваше преподобие, – между тем спросил стюард сидевшего в углу бледного отрешенного человека в пасторском сюртуке. – Сейчас в главном салоне собираются устроить богослужение, чтобы воздать благодарность Господу за свое спасение и почтить память погибших. Капитан Ростон просил всех духовных лиц помочь отслужить молебен…
Вместо ответа пастор залился слезами. Костлявые плечи вздрагивали под тонким добротным сукном сутаны со свежими разводами морской соли.
– Ваше… – всполошился стюард. – Ради Бога, не надо! Хотите, я вам налью виски, от нервов?
– Не надо виски! И Бога нет, он если и был, то утонул на «Титанике»… – ответил священник. – Утонул вместе с моей Лорой…
И добавил:
– Какая сила, мощь, красота… и всего лишь глыба замороженной воды…
Измученному, измочаленному телу и душе нужен был покой, но сон в ту ночь и не пришел. Он лежал в полузабытьи, в голове был звон и гул, а перед глазами – уходящий в небо покосившейся скалой исполин. Всю ночь, мечась между бредом и сном на узкой койке кубрика «Карпатии», Ростовцев словно воочию видел, как умирают те, кто остался
Он видел пьяного вдребезги Бонивура, глупо улыбающегося, глядя на воду, заливающую элегантные ковры и мебель его каюты. Элизабет, мечущуюся внизу, в кренящихся коридорах среди кричащих обезумевших пассажиров третьего класса, которых хотела спасти журналистка. Воющего от бессилия и ужаса Монпелье, с проклятиями ползущего по трапу, а позади неумолимо надвигалась ледяная вода Атлантического океана. Стеллу Марис, с безумной улыбкой сжимавшую проклятое зеркало в судорожной хватке, опускающуюся в черной толще воды среди мертвых уже тел богачей и нищих, господ и матросни. Жадовского, державшегося за стойку леера на накренившейся палубе и рассеяно курившего у борта последнюю папиросу в жизни. Макартура в его безупречной ливрее, по-солдатски дисциплинированно ожидающего очереди на осадку в шлюпку, которой, как он понимает, уже не будет. Матерящегося Вацека: как-так, он не может погибнуть, он же служит великому делу освобождения России?! Саймона О’Коннери, упрямо лезущего наверх в становящемся на дыбы трюме. Барона фон Нольде, лежавшего в своей каюте в ванной с мешками растаявшего льда (право же, что может быть лучшей могилой для моряка, чем такой корабль?!). Все они ушли навсегда…
Утром, когда он, чуть придя в себя, доедал бобовый суп, какой быстро сварили на камбузе для спасенных, в салон вошел Лайтоллер – осунувшийся, но бодрый, в грубых кочегарских брюках и таких же башмаках и растянутом свитере с чужого плеча.
– Вы уцелели, дружище! – воскликнул он, подойдя к Ростовцеву. – Чертовски рад за вас! Хотя выглядите, прямо скажем, скверно.
Присел на краешек койки больного.
– Могло быть хуже! – в тон ему ответил Юрий, пытаясь улыбнуться.
– Я хочу сказать. – Чарльз понизил голос до шепота. – Я перемолвился парой словечек с сэром Брюсом. Он, конечно, плох, но голова у него, скажу я вам, работает. В общем, будем считать, ничего не было. Сами видите что случилось, а если еще и убийство… – Старпом украдкой оглянулся. – Тем более преступники могли и утонуть вместе со всеми.
– Они и утонули… – пробормотал Ростовцев, чувствуя, как вновь закружилась голова.
– Вот видите… – Лайтоллер, казалось, не заинтересовался и не удивился. – Так что скажете, старина?
– Я скажу… – Стряпчий несколько секунд выстраивал фразу – английский словно улетучивался куда-то из гудящей головы. – Скажу, что и не было ничего, да и что, собственно, могло быть? Плавание было бы на редкость спокойным… если бы… не… айсберг.
– Да, если бы не этот проклятый айсберг! – нарочито громко произнес старший офицер вставая с койки.
А потом было прибытие в Нью-Йорк…
