Из письма великого князя Фанни: «Генерал послал меня с кавалерией преследовать врага. Когда мы приблизились к неприятельскому лагерю, там было еще 150 туркменов. Полковник обрадовал меня предложением атаковать их. Я приказал протрубить сигнал, скомандовал: «Сабли наголо!» и сам обнажил шашку с совсем иным чувством, чем в Петербурге на Марсовом поле перед императором. Обернувшись, я увидел, что мои казаки крестятся, приготовляясь к смерти. Я поднял саблю, скомандовал: «Марш-марш!»; через 10 минут мы были в неприятельском лагере и увидели только их спины. Никогда не забуду этих минут, хотя и не было крови. Сердце мое сильно билось, когда пули свистели около нас...»
Прежней веселости в доме как ни бывало. Горничная говорила:
– Вы бы, мадам Фанни, в храм сходили да за его высочество Николе Угоднику свечку поставили.
– Я, Лиза, не православная...
– Так и что ж? Господь наш милостивый един. До него всякая молитва дойдет, ежели она от чистого сердца и с верою сотворена. Все б на душе было легче, и ангел-хранитель над Николаем Константиновичем глаз не сомкнул бы.
Фанни ничего не ответила, но к словам горничной прислушалась. Она выучила молитву, короткую и самую понятную для нее, – «Отче наш». Ей не хотелось встречать знакомых, среди петербургских храмов она выбрала Никольский собор, что находился вдали от центра города – на Крюковом канале.
Прихожане здесь были люд простой, мелкочиновный. Забегали всегда озябшие студенты. На паперти устраивались нищие, инвалиды, убогие старухи из ближайших скромных домишек. Опытным взглядом Фанни углядывала в толпе молящихся молоденьких хористок из расположенного по соседству Мариинского театра. Девицы обычно подолгу в храме не задерживались: мелко крестясь, прикладывались, выпятив губы, к иконам, будто клевали их, и с некоторым смущением, пятясь, пробирались к выходу.
Постепенно Фанни привыкла к церковной полутьме, таинственному мерцанию свечей, не стеснялась стоявших рядом людей и даже не опускала вуалетку на лицо. Для нее стали необходимостью минуты светлой грусти и смирения перед грядущим, в которое погружалась ее душа, покуда она говорила с Тем, Кто невидим и всемогущ. Фанни пока не знала, как нужно исповедоваться и что требует этот понятный и обязательный для каждого верующего ритуал. А потому действовала по своему разумению, вспоминая перед иконами обо всем дурном, что вольно или невольно совершала, и просила прощения.
Ей показали икону Николая Чудотворца, покровителя тех, что находится далеко от дома, чей путь неизведан и опасен. Теперь Фанни с пучком свечей в руке в первую очередь подходила к ней, истово кланялась и осеняла себя крестом. Часто подле иконы она встречала повязанную белым шерстяным платком женщину примерно одних с нею лет. Беременная, она не опускалась на колени, как делали многие, а перекрестившись, тяжело склонялась, доставая рукою до каменного пола. Иной раз концом платка она тихонько вытирала лицо, и Фанни, не видя ее слез, понимала, что женщина плачет. Что за горе было у нее? О чем, за кого она молила Чудотворца?
Сходя со ступенек храма, Фанни щедро подавала милостыню и медленно шла к коляске, которую оставляла у широкого моста через канал. Иногда, ежась от пробиравшего до костей сырого ветра, она спрашивала себя: что с ней случилось? Где та самая Фанни Лир, избалованное парижскими ценителями красоты, дитя комфорта, а в глазах их жен – продувная бестия, способная заморочить голову любому мужчине, лишь бы был богат? Во что превратилась ее жизнь в Петербурге, особенно сейчас? Какая печальная картина: вдоль набережной ни души, будто все вымерло, лишь какой-то мальчонка с корзиной проскочил в дверь. Белесое небо, надсадный крик галок, кружащих над колокольней, а там, у моста, понуро ждут ее лошади.
Боже, как тоскливо! Так что за сила держит ее в этой чужой стране, где люди не поймешь какие – и хорошие, и плохие одновременно? Почему она молится чужому Богу? С сочувствием смотрит на чужую плачущую русскую бабу. Ждет писем с чужой войны, писем от человека из чуждого ей мира, хотя знает, что он все равно бросит и забудет ее. Что все это значит? Как быстро, за каких-то неполных два года, из практичной, себе на уме особы, старавшейся подороже продать свою красоту и молодость, они превратилась в сентиментальное, суеверное, без определенных планов и целей живущее существо, каких тут, в этой самой России, – пруд пруди? Незаметно для самой Фанни здешняя жизнь изменила ее представление об удаче, умении устроиться. Ну не самое ли сейчас время со всеми княжескими подарками, деньгами и гербовыми бумагами под любым предлогом улизнуть в привычный, веселый Париж и жить там припеваючи уже не куртизанкой, а дамой с капиталом? И не вздрагивать по ночам от ужаса, что в неведомой ей пустыне может произойти непоправимое.
...Фанни испугалась того, что в мыслях своих стала такой, какой была раньше, – распутной, жадной до денег. Не дойдя до коляски, она повернула, почти побежала назад к храму. «Господи! Боже милостивый, прости меня, грешную. Спаси и сохрани его!»
