А если когда-нибудь в этой странеВоздвигнуть задумают памятник мне,Согласье на это даю торжество,Но только с условьем – не ставить егоНи около моря, где я родилась:Последняя с морем разорвана связь,Ни в царском саду у заветного пня,Где тень безутешная ищет меня,А здесь, где стояла я триста часовИ где для меня не открыли засов.Эти строки написаны в 1940 году о сталинском терроре. Там же, как все, наверно, помнят, сказано:
И если зажмут мой измученный рот,Которым кричит стомильонный народ…Для интеллигенции “Реквием” был культовым текстом и стоял в одном ряду с “ГУЛАГом”.
С употреблением местоимений и вообще с русским языком, а также и с патриотизмом у Ахматовой все было в порядке. Заменить здесь местоимение невозможно: “А если когда-нибудь в нашей стране…”
Дело в том, что в случае с нашей страной страна определяется через принадлежность к личной сфере говорящего и притом подразумевается некое мы – общность людей, к которой говорящий себя причисляет. А в случае с этой – через обстоятельства места и времени. Как написала владевшая всеми местоимениями Ахматова уже позже, в 1961 году: “Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был”.
Да нет, конечно, патриоты по-своему правы. В сочетании в этой стране есть своего рода отстраненность или, как любили говорить представители формальной школы, остранение. Это похоже на то, как у Гоголя в начале “Мертвых душ” упоминаются два русских мужика. Известная проблема: зачем, собственно, если действие происходит в глубине России, уточнять, что мужики русские. А какие же? По этому поводу существует большая литература, исследователи спорят: то ли тут малороссийский субстрат сказывается, то ли это у Гоголя такой особый взгляд на Россию – как бы из космоса.
Зря только они думают, что внесением в черный список отдельных слов и выражений можно добиться единомыслия в обществе. Если что, другие опознавательные знаки заведем, сообразим, как аукаться и перемигиваться. No pasarán!
<p>Переводимость</p><p>Креатив.ру</p>Всему есть свои причины.
Почему внезапно вторгаются в язык, мгновенно прививаются и входят в моду те или иные слова? Вот, скажем, из недавних, самых популярных и самых раздражающих приобретений русского языка – прилагательное креативный, существительное креатив и даже глагол креативить. Тут нужен креатив! Пойду покреативлю…, Креативные фотографии (прически)…
А продавщицы льстиво говорят экстравагантно одетой покупательнице: “Какая вы креативная!” И не стоит торопиться обвинять их в любви к иностранному и низкопоклонстве перед Западом.
В русском языке много слов, как говорит одна моя коллега, “на котурнах”. Это слова не обязательно высокие, а, возможно, просто слегка необиходные, не ко всякой ситуации применимые. Вот, скажем, слова совершенный, совершенство. Казалось бы, по значению и даже по происхождению это то же, что английское perfect. Но готовы ли мы назвать совершенной степень прожарки мяса или ученическую работу?
Русский язык очень чувствителен к такой приподнятости. В частности, это проявляется в том, что не все можно сказать о себе. Когда, например, актер или певица говорят в интервью: “В моем творчестве…” – это звучит вульгарно и смешно. Многие представители “творческих” профессий с трудом даже выговаривают: “Я поэт” или “Я ученый” – и их можно понять. Вот Бродский в своих интервью собственные стихи именовал не иначе как стишки. Сейчас пишущие люди часто называют свои произведения отчужденно – текстами или иронически – сочинениями и даже опусами. В воспоминаниях поэта-акмеиста Георгия Иванова есть такой эпизод. Вспоминая ушедших друзей, автор говорит:
Все, кто блистал в тринадцатом году –Лишь призраки на петербургском льду… 
