– Лесник. У него домик в лесу и пчелы.
– К родным корням потянуло, значит? «Домик в деревне» захотела? Курочек и теляток? Да вы… (нецензурно)
Маша поморщилась, выслушав порцию отборного мата.
– Да-а-а, меня мама всегда предупреждала, «деревня» ты есть – «деревней» и останешься. Самое тебе место в лесу! Ну, прощай, М-маша! Удачи тебе… с лесником!
– Прощай, Вадим! Прощай!
"Вот так и сваливается камень с души, сразу дышать стало легче".
Маша отвернулась от окна и изумленно уставилась на Брока, стоящего у дверей. Потом перевела взгляд на Короткова, тот сидел, упираясь в стол локтями, уложив подбородок на сложенные ладони.
Выглядел полковник весьма довольным, а вот Брок был напряжен и хмур.
– Вадим – это кто? – резко спросил он.
– Парень ее бывший, – пояснил Коротков, – его объявили погибшим, а он в плену находился. Освободили наши доблестные войска и вернули к мамочке под крыло. Ничего, очухается, ранение у него несерьезное, скорее, "крыша" едет немножко. Ну, да это скоро пройдет, он воробей-то уже стреляный, не пацан сопливый. Справится как-нибудь.
Маша сердито хмыкнула, бросая телефонную трубку на стол.
– Я и сама могла бы рассказать!
– Простите, вырвалось как-то… Ты меня знаешь, еще тот болтун. Ну, теперь все уладилось…
Брок бесцеремонно двинулся к Маше с явным желанием схватить за плечи.
– Если бы не наш ребенок, ты бы к нему вернулась?
– Нет. Ни за что! А ребенка… ребенка может и не быть…
Теперь Брок еще больше нахмурился, во взгляде его появилось затравленное выражение.
– Как это? Почему?
Маша попыталась улыбнуться дрожащими губами.
– Меня сейчас Лиза обследовала, сказала, что у нашего маленького сердечко слабо стучит, наверно, не выдержит. Будем ждать еще неделю, если станет хуже, то…
– И что тогда?
– Мне придется уехать в город на операцию, – Маша удивлялась безразличию своему голоса, словно в ней не осталось никаких эмоций.
– И сюда ты уже не вернешься? – тихо спросил Брок, наморщив лоб.
Маша помедлила с ответом, беспомощно потирая руки.
– Я вернусь… мне больше некуда возвращаться. Мой дом там, где ты.
Коротков выбрался из-за стола и колобком подкатился к окну, которое почти закрывала массивная фигура Медведя.
– Ты же все слышал с самого начала. Я и не сомневался даже, что она выберет тебя. Этот Рязанов – та еще сволочь, я тут навел кое-какие справки… Вместо того, чтобы невесту пропавшую искать, он, видите ли, стресс снимал в кабаках да борделях. Не хотел говорить, да пусть Маша знает.
– Гадость все это! Какая гадость! Брок, пойдем домой, пожалуйста, – взмолилась она, едва удерживая рвущийся из груди вопль, но коснувшись горячей руки мужа, тотчас отпрянула назад и выбежала из кабинета. Ее душили слезы отчаяния перед тем, что может ожидать впереди.
«Как мне прожить семь дней до следующего вторника? Как есть, спать, просыпаться, говорить, молчать, осознавать себя, зная, что внутри, может быть, в это самое мгновение погибает крохотная, едва зародившаяся жизнь? Есть ли надежда? Стоит ли, вообще, надеяться, может, лучше сразу смириться с поражением и просто ждать финала? А что потом, после…
Как перешагнуть через все неудачи и жить снова, снова чего-то ждать, надеяться, улыбаться, занимать себя какими-то делами. Будет ли еще радость, способная перечеркнуть эту боль, уложить на дно памяти это отчаяние…»
Вернувшись домой, Маша попыталась занять себя хозяйственными хлопотами, затеяла уборку, начала пересаживать в садовый горшок папоротник, принесенный с лесной опушки. Брок некоторое время молча наблюдал за ней, а потом решительно усадил на диван рядом с собой.
– Давай уже поговорим! Невыносимо тебя такой потерянной видеть, я хочу взять на себя твою тяжесть, поделись, расскажи все, что думаешь, что сейчас у тебя в голове происходит. Ты ведь не одна, мы вместе, значит, это наша общая боль и мы ее честно разделим. Но я ведь мужчина и могу взять на себя больше плохого лишь бы тебе стало легче.
Она поцеловала Брока в щеку, потом обняла, доверчиво прижавшись к нему.
– Знаешь, что самое горькое? Как только я сталкиваюсь с проблемой, как только чувствую в душе или в теле сильную боль, мне хочется сбежать от себя, исчезнуть, перестать быть, чтобы вообще ничего не ощущать. Наверно, это неправильно. Это трусость…
– Да ты самая смелая девчонка на земле!
– Нет-нет, ты дослушай… Сейчас меня снова манит уснуть и не проснуться, лишь бы не переживать заново новое горе. Умом-то я понимаю, что надо бороться, надо жить дальше, но руки опускаются. Ты гораздо сильнее меня, ты через многое прошел и не сломался, мне стыдно быть такой слабой рядом с тобой. Я боюсь тебя разочаровать. Я всегда всех разочаровываю. У меня ничего не получается. Но жалости твоей я не хочу – стыдно знать, что тебя любят из жалости.
Он раздосадованно заворчал, покачивая головой.
– Ты не жалкая и не слабая. Я понимаю все, что ты чувствуешь сейчас, я это испытал. Рассказать тебе, как я смог дожить до встречи с тобой? После всего, что они со мной сделали, о чем в мерзких подробностях многократно говорили мне после? Хочешь знать, что мне помогло?
– Хочу…
