— Я крепко спал и ничего не видел и не слышал. Где мой товарищ? — спросил Терон трактирщика. Тот не ответил, только показал пальцем на дверь.
— Я могу идти? — спросил констебля Терон, почувствовав великое облегчение.
— Конечно, милорд, — констебль вежливо поклонился юноше. — Не смею задерживать вас.
Калвин был во дворе. Он стоял у забора, пытаясь облегчить мочевой пузырь.
— Великий Зотар, как больно! — услышал Терон его стон.
— Калвин! — позвал юноша.
— Ох! Погоди, я сейчас…
— Что тут случилось?
— Ты проспал прекрасное представление, парень. Если выясню, что эти кошелки меня чем-нибудь наградили…
— Какое представление?
— О, это было зрелище, достойное песни! — Калвин, наконец, облегчился, повернулся к товарищу, завязывая шнурки на штанах. — Он был один, их пятеро, — тут Калвин показал пальцем на телегу у таверны, из которой торчали ноги пятерых покойников, накрытых дерюгой. — Пять ножей против одного кинжала. И все было кончено за несколько мгновений. При этом чертов эльф не получил ни царапины! Славно, клянусь Тринадцатью! Ох!
— Калвин!
— Я все видел своими глазами. Наверное, этот малый и меня бы прикончил, но я сделал вид, что сплю.
— Это не шутки. Это мог быть убийца, посланный за нами, но его спугнули.
— Может быть, может быть.
— Надо ехать. Немедленно.
— Погоди минутку, боль немного уляжется.
Терон махнул рукой, побежал седлать своего коня. Потом ждал, когда Калвин соизволит разобраться со своей лошадью. Наконец, они выехали со двора.
— Хороший боец, — сказал Калвин: он продолжал думать о молодом эльфе, который так его удивил. — Подумать только, мы смогли победить таких молодцов! Тринадцать крепко любят наш народ.
— Но не любят нас с тобой. Не успели покинуть Румастард, и чуть не ввязались в историю.
— Твоя правда, — Калвин поерзал в седле и поморщился.
— Что, ноет? — с иронией спросил Терон.
— Как расплавленным свинцом помочился. Истинно говорят святые отцы: у человека болит то, чем он грешит. И чем больше грешит, тем сильнее болит.
— Ах, Калвин, Калвин! — вздохнул Терон и, не желая больше слушать сентенции не до конца протрезвевшего спутника, пустил коня галопом. Калвину не оставалось ничего другого, как поспешить за ним.
АРДБОЛГ
Где-то совсем рядом поет ночная птица. Эх, и здорово поет!
Прямо вокализ какой-то: сначала длинная переливчатая трель, что-то вроде «пи-ту пи-ту пи-ту уиллоуи», потом несколько коротких щелчков, и снова трель. Слушаешь этого маленького певца, и окружающая нас ночь кажется мирной и доброй.
— Беа, — спрашиваю я демонессу, — что за птица?
— Не знаю, — признается она. — Может, козодой, а может, совка-монашка. Ты чего не спишь?
— Не спится мне. Воздух тут такой, что хочется дышать и дышать. Прямо молодое вино, а не воздух.
Костер освещает лицо Беа, и я вижу, что она улыбается.
— Бери пример с нее, — говорит она и кивком показывает на завернувшуюся в одеяла Флавию, которая, похоже, уже десятый сон видит. — С восходом поедем дальше.
— Ты говорила, мы почти на месте.
— Почти. Вчера на закате мы проехали Марблскалл, он остался справа от нас, за лесом. Прямо перед нами Белые горы, где находится нужное нам место, а сразу за ними начинаются Улайские равнины. Они тянутся на два дня пути до самого побережья. Сегодня Флавия вроде как узнала дорогу, по которой они с отцом ехали в сторону Иль-Флор — теперь она нас поведет.
