В этом соборе хранилась самая почитаемая из русских икон, Владимирская икона Божией Матери – по преданию, древний и точный список иконы самого евангелиста Луки. Но Борису даже эта великая святыня казалась менее важной, чем узкий золотой трон под балдахином, установленный чуть в стороне. «Значит, – благоговейно прошептал он, – здесь венчался на царство Иван». И он несколько минут стоял, не сводя глаз с царского трона, пока Филипп силой не потащил его дальше.
Потом они перешли в Благовещенский собор.
Иконы, вызвавшие столь великий страх и трепет, не показались Борису столь уж необычными. Более того, он не понимал, что в них еретического, пока Филипп не обратил его внимание на некоторые детали. Ревностный, охваченный религиозным пылом священник тотчас же разъяснил Борису то, чего неискушенный мирянин не в силах был уразуметь сам.
– Погляди – ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?
Борис поглядел. На иконе была запечатлена фигура Христа, с крыльями и с молитвенно сложенными ладонями.
– Может быть, несколько необычная, – неуверенно отважился произнести он.
– Необычная? Да это возмутительно! Это идолопоклонство! Неужели ты не видишь, иконописец все это выдумал!
Борис внимательно присмотрелся. Действительно, все так и было. Если хорошо вглядеться, эту икону явно отличало что-то неповторимое, невиданное. Он все еще размышлял об этом, как вдруг Филипп негодующе ахнул.
– Ты только погляди, – промолвил он, стоя у другой иконы. – Господь наш изображен в облике царя Давида, в царских облачениях. А вот там, – он взглянул на еще одну икону, на противоположной стене, – Дух Святой показан воплотившимся в голубя – а в нашей вере православной это немыслимо! Немыслимо!
Во дворце, – доверительно обратился он к Борису, – по слухам, есть росписи, даже более непотребные, чем эти иконы. Дело рук еретиков, коварных бесов. – Филипп энергично закивал головой, словно отгоняя нечистых. – Вот что я скажу тебе, – заявил он, злобно скосив глаза едва ли не на кончик бороды. – Скажу, молодой боярин Борис Давыдов, что эти проклятые католики на Западе, может быть, и отъявленные мерзавцы, но в одном нужно отдать им должное: они правильно сделали, что придумали инквизицию. Вот что потребно нам на Руси. Чтобы еретиков вырвать с корнем.
Они покинули собор в молчании, но всю дорогу до кремлевских ворот и далее Филипп чуть не с каждым шагом бормотал:
– Вырвать с корнем. Уничтожить. Чтобы и духу их не было.
А как раз когда они вышли на Красную площадь, Бориса осенило.
– Думаю, – тихо промолвил он, – что такие иконы пишут и в Русском.
В начале ноября, пасмурным, хмурым днем, в Русское прибыли двое. Дул холодный, влажный ветер, колол и холодил лицо, угрожая принести проливные дожди, а то и снег, и если бы Борис не торопил тотчас же отправиться в дорогу, то Филипп-священник предпочел бы подождать, пока не установится погода, больше подходящая для путешествия.
Они сразу прибыли в дом Бориса, и молодой хозяин Грязного отправил дружеское послание Стефану-священнику, прося навестить его. Тем временем Борис погнал всполошившегося слугу к управляющему за парой жирных куриц, добрым вином и еще какими-нибудь лакомствами, если те случатся.
Хотя оба они порядком продрогли, Борис ощущал некое подобие нервического подъема.
Не прошло и двух часов, как они сели обедать, и, пока Филипп все еще ел, по своей привычке энергично кивая головой с выдающимся носом-клювом, явился Стефан.
Стефан рад был увидеться с Борисом. Он гадал, не принесет ли его приезд какого-либо облегчения несчастному Михаилу. По несколько нервической веселости Бориса он предположил, что молодой человек недавно пережил некое нравственное потрясение, а поскольку он привез с собою священника, то Стефан понадеялся, что потрясение это имело религиозную природу.
Под воздействием вина оба явно сделались очень и очень учтивы. Борис сообщил Стефану, что его друг любезно согласился провести у него несколько дней, пока он будет заниматься делами имения, и осмелился выразить надежду, что Стефан покажет Филиппу деревню и монастырь.
– А то, если будет безвылазно сидеть в Грязном, боюсь, соскучится нестерпимо, – с мальчишеской улыбкой пояснил Борис. – Он человек ученый, вроде тебя, – с приятностью добавил он.
Во время этой беседы Филипп больше молчал, сосредоточившись на еде. Но тут немного оживился. Он задал Стефану несколько вполне заурядных вопросов о городке, парой слов описал свою обыденную жизнь и заговорил об иконах в своей собственной церкви – с почтением, но как человек явно несведущий.
«Приятный малый, – подумал Стефан, – но простец».
Он пообещал все показать ему на следующий день.
