Потому что даже для такого влиятельного человека, как Бобров, князь оставался на недосягаемой высоте. Он был первым из числа великих русских аристократов-космополитов, которые в последующие два столетия производили столь сильное впечатление на европейских грандов. Будь на месте Голицына кто-то другой, Никита был бы шокирован таким образом жизни. Князь не только знал латынь, пил весьма умеренно, держал в доме картины, мебель и гобелены западных мастеров; он приглашал к себе иностранцев, включая – как с ужасом узнал Никита – наводящих страх иезуитов. При этом Голицын был истинно русским человеком. Никто не мог соперничать с ним в знатности и древности рода. И стоило ему двинуться навстречу Никите, занимавшему гораздо более скромное положение, как сразу проявилось прекрасное качество, которым Бог наделил всех членов этой семьи: неотразимое обаяние.
Вместо кафтана Голицын носил облегающий польский камзол с пуговицами впереди. Борода не опускалась на грудь, а была коротко подстрижена. Его спокойное, с турецкими чертами лицо говорило об утонченной, возможно скрытной, натуре.
Он мягко взял Никиту под руку и отвел его в сторонку.
– Понимаешь ли, мой любезный друг, я надеялся однажды увидеть тебя местным воеводой, – тихо произнес он. У Никиты замерло сердце. Что это значило? Какую-то другую должность? Но, видя его воодушевление, Голицын только вздохнул. – Прошу, друг мой, ради нас обоих сохранять полное спокойствие, – прошептал он. – Как я сказал, надеялся. Но увы, это невозможно. Видишь ли, местная власть в России, как ты знаешь, далека от совершенства.
Несмотря на нервозность, Никита улыбнулся при этом восхитительном преуменьшении. Местное управление было насквозь продажным и из рук вон плохо организованным.
– Следовательно, – продолжил князь, – мы должны всецело доверять воеводам. Кроме них, нам не на кого опереться. И к несчастью, даже малейшая тень, падающая на претендента в определенных кругах, делает назначение невозможным. – Он умолк. – Тебе также известно, что в настоящее время одна из первоочередных задач каждого правителя – помочь Церкви искоренить этих еретиков-раскольников. Царевна Софья в этом вопросе непреклонна… – Он выждал, чтобы дать Никите время обдумать его слова.
– Ходят слухи – полагаю, мне не нужно объяснять тебе, мой дорогой друг, что совершенно не важно, насколько они обоснованы, – и в высших сферах стало известно, – он постарался выразиться как можно осторожнее, – что, если бы тебе пришлось преследовать раскольников, ты оказался бы в затруднительном положении. Уверен, ты меня понимаешь. – Он вновь умолк, затем улыбнулся Никите. – Не отчаивайся, Никита Михайлович, может, завтра ты поднимешься, а я окажусь в опале. Но сегодня я не могу тебе помочь.
Никита сглотнул. В горле у него пересохло.
– Что я могу сделать?
– Ничего.
– Я всегда готов служить, – произнес Никита, постаравшись собрать все свое достоинство.
Голицын промолчал.
– Ты, конечно, можешь остаться в Москве, – сказал он после небольшой паузы, – но, если захочешь, ты волен в любое время отправиться в свои имения.
Значит, это и правда конец. Его не желали видеть в Москве. В какой-то миг – и он ничего не мог с этим поделать – Никита почувствовал, как наворачиваются слезы, но он сумел удержать их.
– Идем, дорогой мой друг, разреши меня проводить тебя до дверей, – любезно предложил Голицын.
И только когда они пересекали комнату, Никита поднял глаза и заметил, что на него смотрят человек тридцать; в ту же секунду в углу он заметил спокойные, бесстрастные лица, двое Милославских тоже молча наблюдали, а за ними стоял Петр Толстой.
Тогда он понял, что это была публичная казнь.
Так знаменитый предок великого русского писателя свел счеты с Никитой Бобровым.
Однако человеческая природа такова, что в последующие дни Никита негодовал не на своего явного врага, а на любезного Голицына. «Так он уничтожил меня в угоду Толстому и Милославским, которым потакает. Что ж, ради власти этот человек пойдет на что угодно». И в голове Никиты отдельные детали сложились в цельную картину, он представил себе, каковы на самом деле отношения между Голицыным и царевной Софьей, мысленно останавливаясь на ее известных всем недостатках и дорисовывая в воображении другие.
С Никитой все было кончено, его карьера завершилась. Как ему следовало поступить? Как отстоять интересы семьи, что делать с Прокопием?
Прокопий был приятным юношей. Очень походил на отца: тот же широкий лоб, темные волосы; отличала его пылкость натуры – возможно, даже чрезмерная. Однако его заразительный энтузиазм придавал ему особое обаяние. Было бы трагедией, если пятно на репутации семьи помешает ему сделать успешную карьеру.
К большому удивлению Никиты, выход нашла Евдокия.
– От царевны Софьи нам ждать нечего, – заявила она. – Так что остается делать ставку на следующее царствование. Прокопия нужно отправить к мальчишке. Пусть послужит Петру.
Петр? Разве было хоть что-то известно об этом мальчике? Позволят ли ему когда-нибудь прийти к власти Софья и вечно плетущие заговоры Милославские?
