Никита преуспел. Правда, семья его никогда не занимала высокого положения. И хотя царь упразднил местничество, которое, с одной стороны ограничивало возможности, но с другой – гарантировало Бобровым определенное положение, Никита сумел пробиться в ряды московской знати. Это означало, что он жил в Москве, был близок к царю и даже мечтал побороться за должность наместника государя в каком-нибудь уезде. Поднимись на эту ступень, стал бы подлинно богатым человеком.
И хотя они с женой потеряли нескольких детей, изведав столь обычное для России горе, в 1668 году, хвала Господу, у него родился здоровый сыночек, который по всем признакам должен был выжить. Назвали наследника Прокопием.
Потому на пороге шестого десятка Никита уверенно смотрел в будущее. Он обладал отличным здоровьем, при царском дворе был не последним человеком. Несмотря на некоторую дородность, оставался он вполне видным мужчиной. Все, что ему нужно было сделать, – это привлечь благосклонное внимание царя.
Но в столице обстановка меняется быстро. Двор царя Алексея становился все более космополитичным и прозападным. Великий боярин Матвеев, друг царя, насаждал западные обычаи; а кое-кто из придворных даже брил бороды.
Будучи человеком честолюбивым и довольно образованным, Никита потянулся к этим кругам. Матвееву, имевшему большой вес, он понравился, и боярин взял его под крыло. Хотя Никита не избавился от подозрительного отношения к иноземцам, все же он порой менял кафтан на польский камзол. Не гнушался посещать концерты немецких музыкантов в доме Матвеева. Иногда ходил в церковь, где звучало партесное, гармоническое пение. А в 1673-м даже велел жене посетить новое увеселение, введенное царем, – театральное представление.
Жена того не одобрила.
Звали ее Евдокией. Евдокия Петровна Боброва. Как все русские женщины, выйдя замуж, она взяла фамилию мужа. Петром звали ее отца, память которого она до сих пор чтила. И люди чаще всего уважительно обращались к ней по имени и отчеству: Евдокия Петровна.
Это была властная женщина: темноволосая, крепко сложенная, с круглым лицом, мягкая красота которого вовсе не соответствовала ее нраву. Приверженная старым порядкам, она знала цену и своему богатству, и высокому положению отца, царского воеводы. Когда в их дом приходили гости, она оставалась в своих комнатах, пока ее не приглашали подать наливки после обеда; поздоровавшись с гостями, она снова удалялась. Но дома с другими женщинами или наедине с мужем она без обиняков высказывала все, что думает. И ничто не задевало ее больше, чем перемены при дворе. Иностранец без бороды, говорила она, выглядит как ощипанный куренок. Западная музыка для нее была все равно что богохульством: «Я в церковь иду Слово Божие слушать, а не ляшское вытье», – бывало, жаловалась она.
Кроме того, чтя память отца, она презрительно относилась к засилью офицеров-иностранцев в царевой армии. «Эти немцы, что они умеют? Приказы горланить. Ну горлань. – И тут Евдокия Петровна весьма похоже изображала несчастного остолопа-лапотника, не знавшего, куда и деваться со своим мушкетом. – Видала я их! – восклицала она. – Немец-то горланит, а что – никому невдомек. Он в другой раз горланит – вроде, пояснил. Так один вправо пошел, другой влево, третий из мушкета своего палит. Кто в лес, кто по дрова. А все почему? Потому как давеча на них другой немец по-своему орал, другому учил. Срам один!»
И Никита покатывался со смеху, потому что именно так все и было, офицеры из разных стран привозили с собой книги с уставами, которые не согласовывались один с другим, и каждый вояка держался за свой устав.
Свои выступления по этому поводу, как и по многим другим, Евдокия обыкновенно заканчивала словами: «При батюшке нашем царе Иване такого не было! Ужо он бы их к ногтю прижал!»
Как ни странно, она не одобряла войн, которые вел царь. Никита был убежден, что присоединение Украины и вторжение на запад, в польские владения, умножили славу России. Но его практичная жена так не считала.
«От войны этой наш мужик с голоду вспух», – жаловалась Евдокия.
Даже Никита был вынужден с ней согласиться. К этому времени под ружьем стояло сто тысяч человек. Больше шестидесяти двух процентов государственных доходов шло на войну, и, как всегда, тяжесть налогового бремени ложилась на крестьянские плечи.
«Не уймутся – наплачутся, будет на них новый Стенька Разин», – пророчествовала Евдокия.
Жена настаивала, чтобы они каждый год объезжали свои деревни, к великой докуке Никиты; жена лично расспрашивала крестьян и часто помогала им деньгами.
«Хорошо, что мы богаты, а то бы и не прокормить такую прорву», – язвил он с кривой усмешкой. Но Евдокия пропускала его слова мимо ушей.
Оттого Никита и не удивился, что супруга его приняла сторону раскольников, да и не она одна. Тех же взглядов придерживалась первая жена царя. А иные боярские жены, включая представительниц могущественного боярского рода Морозовых, не просто поддержали Аввакума, но и отправились за это в темницу. Шутки с царем были плохи; и Никита велел Евдокии держать свои мысли при себе.
