Хотя они были в самом центре Москвы, вечер казался необычайно тихим. На улице снаружи почти не было прохожих. Во дворе росла единственная старая яблоня. Лошадь, почувствовав, что путешествие подошло к концу, опустила голову и задумчиво жевала губами, не обращая внимания на облепивших ее мух.
Между делом боярин и работник вели тихую приятную беседу, словно старые знакомцы, обменивались разными новостями. Войдя в почтенные лета, Никита уже не брезговал поговорить с простыми селянами и даже отдыхал душою в таковых разговорах. Беседуя с боярином, Даниил подумал было, что пора бы распрячь лошадь, и вдруг заметил, как напряглась Евдокия, а на лице Никиты отразилась странная растерянность.
Кто-то вошел в ворота у него за спиной, и в ту же секунду Никита Бобров с деланой радостью воскликнул:
– А вот и мой сын Прокопий!
Но когда Даниил обернулся, чтобы поздороваться, от ужаса его прошиб холодный пот.
Прокопий был обаятельным, Петр всегда это отмечал, и к тому же умным.
В Преображенском царь водил компанию с самыми разными людьми. Некоторые из них вели свой род из старинных княжеских и боярских семей; были там и представители знати, как Прокопий, были и мелкие дворяне, встречались даже люди худородные, как фаворит Петра Меньшиков, который, по слухам, в детстве торговал пирожками на улице.
Но одна черта объединяла их всех: они были преданы Петру.
Кроме них, конечно же, были иностранцы из Немецкой слободы.
Прокопию, остроумному и находчивому, повезло участвовать не только в военных учениях, проводившихся в Преображенском, но и в частых пирушках, которые устраивались в Немецкой слободе. Юноша не только сблизился со своим государем: перед ним открылся новый мир.
Ведь Немецкая слобода разительно отличалась от остальной Москвы. Ее широкие улицы были опрятно вымощены, при большинстве домов, построенных из голландского кирпича или камня, имелись аккуратные садики. Маленькие протестантские кирхи казались светлыми и приветливыми по сравнению с темными московскими церквами, мерцавшими золотом. Короче говоря, это был европейский оазис, с характерным буржуазным укладом, культурой, чистотой и порядком, свой мирок, отделенный полями от неряшливой азиатской суматошной Москвы. По названию ручья, который протекал там, Немецкую слободу называли часто Кокуем или Кукуем.
Из нескольких тысяч купцов и солдат Немецкой слободы некоторые жили в России уже во втором и третьем поколении. Но для русских все они – кроме тех, кто принял православие и полностью ассимилировался, – оставались презренными чужеземцами, «немцами» – то есть бессловесными, немыми.
Селились там и англичане, которые разбирались в вооружении и современной военной тактике, и выходцы из Германии, которые говорили на многих языках, и голландцы, умевшие строить мореходные корабли и освоившие искусство навигации.
Все эти новшества были не только неизвестны русским, но даже нисколько не любопытны. На глазах Прокопия один преданный воевода, думая порадовать мальчика-царя, привез из-за границы астролябию и с гордостью объяснил, что с помощью этого инструмента хитроумные иностранцы водят корабли, ориентируясь по солнцу и звездам. Петр был очень доволен. Никто прежде не видел такой диковины.
– Как это работает? – допытывался он. – Как?
Воевода явно был смущен.
– Я как-то не подумал спросить, – был ответ.
Никто и не подозревал, что к тому времени астролябией пользовались уже около двух тысяч лет.
Но больше всего Прокопия поразило то, что юный царь не только разыскал голландца, который смог все объяснить ему, но просиживал за учебником день за днем, неделю за неделей, пока постепенно не овладел незнакомой наукой.
– Говорю вам, батюшка, – объяснял он отцу, – я восхищаюсь им как царем, ибо за его нынешней дикостью скрывается нечто куда более серьезное. И я люблю его как человека. И не только за любознательность, хоть я и не встречал другого такого. Но он бьется за то, что ему нужно! Я видел, как он осваивал математику. Она не давалась ему, но и он не сдавался. Потому он мне и мил. Он может ошибаться, но он не сдастся.
Прокопий близко познакомился с Немецкой слободой; и хотя у него не было той страсти к наукам, которой обладал Петр, он все же начал понимать, какое богатство представляют знания. На самом деле он даже стал думать о себе как о вполне просвещенном человеке, опережающем свое время.
Пока с Великим посольством он не побывал за границей.
Великое посольство царя Петра в Европу настолько обросло легендами, сделавшись частью мирового исторического фольклора, что истинные цели этого предприятия часто забываются.
Согласно этим легендам, Петр, жаждущий благ европейской науки и культуры, отправляется в Европу, а затем возвращается домой, чтобы цивилизовывать собственную страну на западный манер, насколько это в его силах.
Все было не так.
