Ваше высокородие. Почтительное обращение свидетельствовало не о знатности предков, хотя Бобров и был из дворянской семьи, а о том факте, что он в свои тридцать с небольшим достиг головокружительных высот пятого из четырнадцати классов введенной Петром Великим Табели о рангах всех чинов. К нижним чинам, с четырнадцатого по девятый, согласно Табели о рангах, обращались просто «ваше благородие», затем – «ваше высокоблагородие», затем – «ваше высокородие». Если Бобров продолжит свою блистательную карьеру, то сможет надеяться на высшее и самое почтительное титулование: «ваше высокопревосходительство».
Александр Прокофьевич Бобров был мужчиной приятной наружности, роста выше среднего. У него было округлое, чисто выбритое лицо, широкий лоб, карие глаза под тяжелыми веками и тонкие губы, которые казались чувственными, если не складывались в презрительную, слегка ироничную усмешку. Его волосы по моде той эпохи были припудрены и наподобие парика уложены в букли, по одному над каждым ухом, для этого по утрам их приходилось закручивать при помощи горячих щипцов. Он носил приталенный, до колен кафтан английского покроя из однотонной материи, жилет, украшенный шитьем, и белые бриджи с голубой полосой. Словом, был одет в соответствии с последней европейской модой того времени.
Из-за всегдашней сдержанности было затруднительно определить характер Боброва. В его профиле угадывалось что-то тюркское, выделялся длинный с горбинкой нос: можно ли было разглядеть намек на жестокость в этом красивом лице? Однако, видя, как в обществе он делает бессознательный жест рукой, словно поглаживая собеседника, к которому обращается, трудно было поверить, что он способен на грубость.
В золотой век Екатерины Великой в великолепном Петербурге не было игрока более искусного, чем Александр Прокофьевич Бобров. Играл он не на деньги. Хотя его часто можно было увидеть за карточным столом в лучших домах, крупных ставок он никогда не делал. «Только дураки или мошенники пытаются составить себе состояние с помощью карт», – обыкновенно говорил Бобров, а он не относился ни к тем ни к другим. Бобров-игрок вел гораздо более крупную тайную игру: ставкой в ней была власть. Или даже больше. «Александр, – однажды заметил проницательный знакомый, – играет в карты с самим Господом Богом». До этого самого момента Боброву удавалось выигрывать.
Однако успех давался ему большими трудами. Бог ты мой, как он старался! Он мог бы запросто остаться никем, как любой другой провинциальный дворянин в его дни. Когда он ребенком жил в одном из семейных имений близ Тулы, его образование ограничивалось чтением псалтыри, знакомством с народными сказками да песнями, которые пели крестьяне. Так все и шло бы, если бы не счастливый случай. Когда Александру исполнилось десять, друг отца, по какой-то своей причуде привязавшийся к мальчику, пригласил того в Москву и предоставил возможность обучаться вместе с собственными детьми у нанятых для сей цели учителей. Это стало толчком, который был юному Боброву необходим.
«С этих пор, – с гордостью вспоминал он, – я все делал сам». Он работал как дьявол, удивляя наставников. Еще мальчишкой он сумел зарекомендовать себя перед учеными из Московского университета и другими влиятельными людьми. Его даже взяли в элитный Пажеский корпус при дворе в Санкт-Петербурге; и в то время, как другие молодые люди играли, пили и крутили романы, он учился с неизменным усердием, пока – к величайшему триумфу – его, наряду с несколькими юношами, не выбрали для занятий в Лейпцигском университете в Германии. У него и мысли не возникало о легком пути наверх. «Я заплатил за это своей юностью», – порой думал он.
И что же двигало им? Честолюбие: именно ему был обязан Бобров своими успехами, но честолюбие – жестокий хозяин. Оно толкает вперед, но стоит оступиться, стоит встретить неодолимое препятствие, как это самое честолюбие вскочит вам на спину, словно черт, ругаясь и бранясь, а затем потащит вниз, подобно огромному камню, круша вашу жизнь. Но как ни странно, честолюбие помогало Александру Боброву сохранять своего рода чистоту. Что бы он ни делал, как бы хитро ни раскидывал карты, все это служило единственной тайной идее, которая его вела.
Так чего же он хотел? Как и большинство честолюбцев, Бобров и сам толком не знал. Ибо этому нет названия. Возможно, весь мир или небеса, а еще лучше – и то и другое. Он бы не отказался в один прекрасный день стать благодетелем человечества.
Но в тот декабрьский вечер, когда он вновь и вновь смотрел на покрытый цифрами лист бумаги и качал головой, его мысли занимал более насущный вопрос. Он давно знал, что оказался в трудном положении, и все тянул с подведением итогов. Однако откладывать дальше было нельзя.
Потому что Александр Бобров был совершенно разорен.
