Приезд сына всегда заставлял Михаила Боброва думать о будущем. Какое имение он сможет передать юноше? И какая жизнь ждет Николая? А главное, что думает об этом он сам? «Я должен спросить его о том-то и том-то», – размышлял он. Или, вспомнив о каком-нибудь дорогом ему проекте, задавался вопросом: интересно, одобрил бы это сын? Вот так посреди ночи и теснились в его голове самые разные мысли.
И хотя лично у него, Михаила Боброва, дела шли довольно плохо, он пребывал в убеждении, что в целом все к лучшему. «Я с оптимизмом смотрю в будущее», – заявлял он. С подобной позицией его жена, в общем разделяющая его взгляды, никак не могла согласиться.
По существу же, дела в имении Бобровых шли хуже некуда. Ибо если отмена крепостного права оказалась для крестьян сплошным разочарованием, то и для помещиков она вышла боком.
Первая проблема была старой и знакомой. К 1861 году Михаил Бобров, как и почти все знакомые ему помещики, уже отдал в залог семьдесят процентов своих крепостных под ссуду в Государственном банке. В течение десяти лет после освобождения крестьян половина денег, полученных им в качестве компенсации, шла прямо в банк, чтобы погасить долги. Кроме того, государственные облигации, которые он получил в качестве частичной оплаты за бывших крепостных, – облигации, которые крестьяне так упорно пытались погасить, – постепенно теряли свою ценность, поскольку Россия страдала от умеренной инфляции. «Эти проклятые облигации уже стоят две трети того, что было раньше», – заметил он Анне всего неделю назад.
Из-за долгов и нехватки наличных денег Боброву было трудно оплачивать труд своих бывших крепостных, возделывавших оставшуюся у него землю. Некоторые участки были сданы в аренду крестьянам, некоторые – купцам, а некоторые, как он опасался, вскоре должны были быть проданы. Большинство его друзей продавали землю. Поэтому с каждым годом он становился все беднее.
Почему же тогда он оставался оптимистом?
Причин было несколько. Российская империя, безусловно, стала более сложившейся и сильной, чем во времена его молодости. После столетий конфликтов империя, казалось, наконец-то достигла своих естественных границ. Правда, огромная территория Аляски в 1867 году была продана Соединенным Штатам. «Но это слишком далеко», – говорил Бобров. А тем временем Россия укрепляла свои позиции на дальнем тихоокеанском краю Евразийской равнины, где новый порт Владивосток, расположенный напротив Японии, предполагал начало энергичной дальневосточной торговли. На юге после освобождения Крыма Россия вновь получила свой флот в Черном море, а на юго-востоке она постепенно покоряла народы за Каспийским морем – с их пустынями, богатыми караванами и свирепыми правителями. На западе было подавлено последнее восстание поляков, и Россия, будучи теперь ближайшим союзником Пруссии, поддерживала мирные отношения со своими западными соседями. И если, по словам некоторых, Прусское королевство и его блестящий канцлер Бисмарк казались слишком охочи до власти, то какое это имело значение для царской империи, которая занимала шестую часть суши?
Но истинная причина оптимизма Боброва заключалась в том, что он видел внутри самой России.
«За последние пятнадцать лет, – говорил он, – здесь проведено больше реформ, чем за все время после Петра Великого».
Возможно, что царь Александр II всего лишь хотел поддерживать порядок в России, но, решив, что для этого необходимы реформы, он добился поразительного прогресса. Скрипучая, древняя правовая система была полностью реформирована. Теперь, впервые за восемьсот лет российской истории, появились независимые суды, с независимыми судьями, профессиональными юристами, куда каждый имел доступ и где процессы шли не в тайном, а в открытом режиме. Был даже суд присяжных. Подверглась реформе и военная служба: все мужчины, дворяне и крестьяне, подлежали отбору по жребию в армию – но только на шесть лет, а не на двадцать пять. И во всех полках, кроме элитных, человек из низкого сословия мог даже стать офицером. «Видит Бог, с такой армией мы действуем лучше, чем было в Крыму», – любил говорить Михаил своим друзьям, которым не нравилась такая сословная чехарда.
Но больше всего Михаил Бобров приветствовал реформы, касающиеся местных выборных органов власти.
Ибо это были органы, известные в истории России как земства на селе и думы в городах. Земство означало «земельную общину», а Дума в Древней Руси исполняла роль царского совета. Ничего подобного нынешняя Россия еще не видела. В каждом уезде, городе и губернии всеми налогоплательщиками, будь то дворяне, купцы или крестьяне, избирались органы местного самоуправления. «Так что теперь, – радостно заявлял Михаил, – Россия тоже вошла в число современных демократий».
Правда, земства и думы имели лишь скромные права, а на ключевые посты, будь то кресло губернатора или начальника местной полиции, назначало лишь царское правительство.
