Однако ему повезло, что в этот момент он не мог заглянуть в душу своего сына. Ибо, пока Николай смотрел на неприглядный овраг и размышлял о случившемся, вопросы, которые так терзали его в последнее время, наконец-то получили ответ. «Попов прав, – подумал он. – С этими землевладельцами бессмысленно иметь какое-либо дело, даже с моим собственным отцом. Они бесполезны, они простые паразиты». И снова он мысленно обратился к великой задаче, которая, как он знал, уже почти целиком легла на его плечи.
Итак, отец и сын вернулись домой, и Михаил с горечью отметил, что больше они не сказали друг другу ни слова.
В тот же вечер, возвращаясь из Русского, Евгений Попов думал о том, что, в общем-то, дела обстоят вполне удовлетворительно.
Молодой Бобров оказался чересчур эмоциональным, но это не имело значения. Он сослужит свою службу.
Петр Суворин тоже был полезен. «Художник в душе, – рассудил Попов, – идеалист. Очень застенчив, но податлив», – заключил он. Прежде всего, этот молодой промышленник чувствовал себя виноватым, как и Николай Бобров. Удивительно, как просто манипулировать людьми, которые чувствуют себя виноватыми. Более того, таких людей, чьи семьи имеют деньги и связи, стоило особенно сильно обрабатывать, ведь их средства могут пригодиться в любой момент.
Он еще почти ничего не сказал Петру Суворину. Так было правильней. «Я буду держать его про запас», – подумал он. Но молодой человек сумел предоставить ему уединенное укрытие, что было полезнее всего.
Это была кладовая в конце одного склада, который почти не использовался. В ней хранились лопаты и прочие приспособления для расчистки снега, и потому в летние месяцы туда никто не заглядывал. Кладовая была на замке, ключ от которого Петр Суворин и дал ему. Попов рассказал Петру какую-то маловразумительную историю насчет хранения книг, которая, похоже, удовлетворила последнего, а затем, к середине мая, он приступил к работе.
Маленького ручного печатного станка, который он держал там, было вполне достаточно для его нужд. За несколько дней он изготовил все необходимые на данный момент листовки, разобрал печатный станок и спрятал его части под досками пола.
А теперь, решил он, пора начинать.
Это был роман, довольно плохо написанный одним революционером, местами до смешного сентиментальный, и все же источник вдохновения как для Николая Боброва, как и для тысяч молодых людей его поколения. Назывался он «Что делать?».
В нем говорилось о новых людях, которые поведут общество в новую эпоху, где все будут свободны. Он повествовал об их испытаниях и самоотверженности. Он предлагал читателю образ полусвятого-полусверхчеловека, то есть нового существа, которое одной лишь силой своей морали должно было привести более слабых собратьев к общему благу. Именно в подражание этому мифическому идеалу Николай в студенческие годы перешел на аскетический режим и устроил себе ложе из гвоздей. Именно неся в сердце образ Рахметова, он и отправился вместе с Поповым в Русское, дабы исполнить свою миссию.
И вот накануне великого дня он обратился к этому роману и читал его до поздней ночи, дабы подготовиться к предстоящему испытанию.
Наталья зачарованно наблюдала за молодым Бобровым. Он стоял на деревянном табурете у избы ее родителей, и перед ним собралась кучка крестьян.
Вечернее солнце освещало сбоку его лицо, образуя вдоль щеки золотой ручеек, стекавший по узкому изгибу его молодой бородки. Боже, как же он был красив!
Наталья уже две недели работала в Русском: смены на хлопчатобумажной фабрике длились по десять – двенадцать часов, и, чтобы скрасить утомительный и однообразный труд, работницы, перекрывая шум станков, пели, как если бы они с серпами вышли в поле жать пшеницу или рожь. Довольно часто, прежде чем отправиться домой к родителям, она виделась с Григорием, который еще не сделал выбор, но иной раз она так уставала, что ей становилось безразлично, женится он на ней или нет.
Однако теперь ее взгляд был прикован к Николаю Боброву. И дело было не столько в его внешности, сколько в его словах. Она едва верила своим ушам.
Николай уже начал свою речь, когда Наталья подошла. Он не встал бы на табуретку, поскольку чувствовал себя при этом довольно глупо и неловко, но Попов сказал ему, что так надо. На самом деле, несмотря на все свои приготовления, он вдруг так смутился, что с радостью уступил бы свое место другу. Однако Попов совершенно резонно заметил:
– Ты ближе к ним, чем я, Николай. Наберись смелости и действуй.
И вот он здесь. Народу маловато – вокруг него собралось пять или шесть семейств, прочие были еще на подходе. Несмотря на то что он тысячу раз обдумывал свою речь, он никак не мог решить, с чего начать, и почувствовал, что невольно возвращается к библейской формуле, понятной, безусловно, всем.
– Друзья мои, – начал он, – я принес вам благую весть.
