А еще его мать. Почему она всегда так за них волнуется? Возможно ли, размышлял Дмитрий, уж слишком кого-то любить? Когда отец уехал в Петербург, дядя Владимир предложил забрать Дмитрия, чтобы Роза могла сопровождать Петра. Она отказалась, но с тех пор каждый день стенала: «Ой, ну даже не знаю, как там Петр? Я так боюсь, что с ним что-нибудь случится». Даже по ночам она не имела покоя, и утром вокруг ее больших глаз залегали темные тени.
Инцидент произошел в конце марта. Петр Суворин был в столице, а Дмитрий возвращался из гимназии, но, решив пройти непривычным маршрутом, очутился на длинной узкой улице.
Улица была пуста. По бокам виднелось несколько голых деревьев, кое-где в сточных канавах темнели пятна льда. Тусклый серый свет пронизывал все вокруг.
Позади осталось уже половина этой улицы, когда он услышал шаркающие шаги и увидел небольшую компанию, но не придал этому никакого значения.
Их было всего полдюжины: четверо молодых людей и два подростка, примерно его возраста. Они вышли со двора из подворотни и прошли на небольшом расстоянии слева и справа от него, а затем один из молодых людей сказал:
– Думаю, он один из этих…
Они так и продолжали идти рядом.
– Эй, парень, как тебя зовут?
– Дмитрий… – Он не понимал, что все это значит, и поэтому на всякий случай твердо добавил: – Суворин Дмитрий Петрович.
– Хорошее у вас имечко, господин Суворин, русское. Оставим его, ребята?
– Ой ли… Глянь-ка на его нос.
– Хмммм! И впрямь. А знаете, Дмитрий Петрович, что-то нам ваш носик не нравится. Почему нам не нравится его нос, ребята?
– Да нос у него жидовский.
– Ух ты, и правда! А что, Дмитрий Петрович, ты не жидок ли часом? Нет? Уверен?
– Абсолютно, – уверенно ответил Дмитрий, но они не отставали от него.
– А мамашу твою как звать?
– Роза Суворина, – ответил он.
– Ага. Откуда она родом?
– Из Вильно.
– Роза, стало быть… из Вильно. Так ведь жидовка она, твоя мамаша, и ты жиденок.
– Вовсе нет, – горячо возразил он.
Но они остановились и окружили его.
– Она христианка! – возмущенно крикнул он, но не потому, что имел что-то против евреев, а потому, что обвинение было ложью. Видя его неподдельную ярость, маленькая шайка заколебалась.
И именно в этот момент Дмитрий совершил большую глупость:
– Не смейте прикасаться ко мне! – гневно прокричал он. – Мой отец депутат Думы, вы пожалеете!
– От какой партии?
– От социал-демократов, – гордо сказал он. И тут же понял свою ошибку. Он, конечно, слышал о «черной сотне» – бандитах из ультраправых организаций, которые во имя царя избивали социалистов и евреев. Но почему-то он всегда думал, что это какие-то большие группы, человек сто; а еще Дмитрий и представить не мог, что к нему это может иметь отношение.
– Жид! Социалист! Предатель! – Его сразу же сбили с ног.
Он успел получить лишь синяк под глаз и несколько ударов по ребрам, но, к его счастью, на пустынную улицу свернул чей-то экипаж, и бандиты убежали. Через полчаса он благополучно вернулся домой и, несмотря на испытанное им потрясение, даже поужинал.
Оставался один непроясненный вопрос.
– Они говорили, что ты еврейка, – сказал он матери.
К его изумлению, это оказалось правдой.
– Я приняла христианство, когда вышла замуж, – объяснила Роза.
Дмитрию никогда не рассказывали об этом.
И с того дня ее нервозность, казалось, только возросла.
Как ни странно, это происшествие, так больно ранившее его мать, никак не отразилось на Дмитрии; поскольку у мальчика было довольно необычное восприятие мира.
Причиной тому была его редкая музыкальная одаренность.
С малолетства Дмитрий стал воспринимать мир через призму музыки. С тех пор как он себя помнил, он видел ноты – все они были разных цветов. Когда Роза показала ему, как играть на рояле, каждая клавиша приобрела для него свой особый характер и настроение. Сначала эти музыкальные открытия были для него связаны с инструментами, на которых играл. Но в девять лет он узнал еще кое-что.
Однажды вечером в маленькой церкви рядом со своим домом Суворины слушали вечерню. В церкви был прекрасный хор; и когда служба закончилась, отзвучавшие песнопения все еще не отпускали мальчика. Когда он вышел на улицу, солнце уже клонилось к закату и небо над Москвой было золотисто-красным. Несколько минут он стоял, глядя на великолепные цвета на западе.
А затем, уже дома, пытаясь выразить увиденное, он подобрал аккорд – в тональности до минор. Через мгновение он добавил к нему другой.
«Странно…» – подумал он. Подобрав аккорды, он сыграл этот закат. А когда он посмотрел на золотое небо, ему показалось, что оно отвечает: «Да, правильно, я такое и есть». И в его сознании аккорды и закат слились воедино.
Затем он опять спустился во двор. Там росла яблоня – красноватый свет падал на верхние ветви, а внизу под деревом лежала теплая тень. И вот он услышал еще один аккорд и тихую мелодию, и на этот раз музыка зазвучала так непосредственно и спонтанно, как будто он не подбирал ее, а слышал.
