– Первое впечатление самое сильное. Действительно, нравится и ничто не пугает?
– Пугает, но другое обстоятельство: катастрофически быстро рушатся прошлые устои.
– И я такая. Жила три года в областном центре. Поначалу работа отвлекала, а как устоялся быт, взгрустнулось по тишине, по особенной нашей красоте. Здесь с природой переживаешь все времена года. С ней вместе ликуешь – с ней впадаешь в тоску.
Прошу извинить, горячего, кроме чая, ничего нет. Объедки таскать с работы, считаю, пошловато. Одна живу – готовлю по настроению в выходные, когда душа ликует. На завтра можете заказывать стол. Смотаюсь с утра на рынок, придумаю что-нибудь особенное, праздничное.
Шампанское стрельнуло пробкой, оставив над горлышком взрывное облачко.
– Мне немножко…
– Шампанским не спиваются. За встречу – по полной. За вашу загадочность, Ирочка.
Выпили до дна.
– Задумчивый человек всегда загадка, – произнесла Ирочка, посмотрев на Тристана с укоризной.
– У вас загадка во взгляде, и в целом… в образе.
– Хотите испить это содержание? У вас доброе лицо, и вам хочется излить душу, не страшась быть не понятым.
Тристан разложил на вазу восточные сладости, наполнил бокалы.
– За ваш тихий городок, за ваш дом, за вас! – произнес он тост.
– А вы затейник. Голова пошла кругом.
Ирочка сделала глоток, покачала головой, попробовав хурмы. Белый налет сахарной пудры на губах отметил их выразительность.
– Будете слушать тираду-откровение?
Тристан многозначительно кивнул, прихлебывая шампанское, устроился удобнее.
– Родилась я в этом самом доме. Руками дедушки, затем папы в нем что-то дополнялось, усовершенствовалось. Никого не осталось, а мне зачем столько площади? Когда уезжала по распределению, полдома продала. Во второй половине живут двое пенсионеров из Воркуты. Хорошие люди. Печь осталась на их стороне. Дымоход стал общей стеной – они топят, а у меня тепло. Дрова оплачиваем пополам. И в самый трескучий мороз не холодно. Обещают через пару-другую лет провести газ. У меня, как у Льва Николаевича, затянувшаяся «увертюра». Какая прелесть ваши сладости?!
– Я рад, что так скоро смог вызвать ваше откровенное восхищение. Южные мужчины тоже сладки, но настолько же и коварны.
– Не пугайте – сие не про вас…
Затянувшееся вступление было для нее предохранительным клапаном, чтобы не заплакать.
– Давайте-ка выпьем за тех, кто не ошибается в чувствах, – провел Тристан отвлекающий маневр.
Возвышенный слог Ирочки напомнил ему далекую встречу. Глядя на Ирочку, он видел Надюшу: та же светлая русская непосредственность.
Отвлекшись воспоминанием, от звука слов Ирочки Тристан вздрогнул.
– Не смею ни на чем настаивать. Свою загадочность я бы хотела сохранить без искусственного обрамления. Вы так пристально смотрите на меня… Мне немного не по себе. Удивлю вас – сорву пелену: есть у меня про запас бутылочка красного вина. Давайте снимем сегодня все препоны. Свеча создаст интим, и беседа польется ровнее.
– Не много ли чести для квартиранта?
– Вы не квартирант, а мой, допустим, гость и давний хороший друг. Я так хочу!
Под свободным русским нарядом ее формы лишь угадывались. Сейчас она надела коротенькую стильную юбку с вызывающим разрезом сбоку. Встопорщенная на груди кофточка канареечного цвета кричаще выделяла другую русскую суть – сиюминутную готовность побеждать, ярко любить и быть любимой.
– Что видят мои глаза? Неужели «Хванчкара»?
– Одна напасть: нет у меня штопора…
– К такому вину, – вспомнил Тристан достоинства на этикетке, – штопор найдем. Тристан достал перочинный ножик, оголил штопор. Добротное вино распространило запах далекой, не забытой Родины.
– Вам знакома техника распития такого вина? – спросил Тристан, заглянув Ирочке в глаза. – После первого глотка целуются и переходят на «ты», причем, не дыша, дабы полнее ощутить в букете сладости поцелуя и вина.
Пламя свечи сдвинуло пространство, отражаясь двумя горящими лучинами у Ирочки в глазах. Они остановились в задумчивости, готовые начать предложенную повесть.
Тристан сделал глоток вина и замер, не дыша, в ожидании – Ирочка сделала то же самое, и они поцеловались.
…Шел июнь. Три года минуло с той поры, как Галина по заснеженной дороге вернулась домой с двумя противоречивыми началами – страхом и тоской. Страхом – что пятилась назад к изжитому образу, тоской – от того, что в новом мире не нашлось для нее достойного места. В межсезонье и летом глубокой печали не оставалось места – все с головой окунались в хозяйство. У сестры и Сереньки каждый день рождались грандиозные планы. Под стать Галине они не удовлетворялись мелкими достижениями, общий настрой общества давал толчок для инерции. Страна в это время поднималась со дна старой утопленной цивилизации. Взятая в аренду земля, дополнительно распаханная, не только кормила – давала возможность превратиться в крепкое фермерское хозяйство. К ним зачастили оставшиеся в разуме колдыри – двое из них, семейные, прижились.
