Длительная ссора между Вольтером и Руссо — одно из самых печальных пятен на лице Просвещения. Их рождение и положение далеко отстояли друг от друга. Вольтер, сын преуспевающего нотариуса, получил хорошее образование, особенно в области классики; Руссо, родившийся в обедневшей и вскоре разорившейся семье, не получил формального образования и не унаследовал классической традиции. Вольтер принял литературные нормы, установленные Буало: «Любите разум, пусть все ваши сочинения черпают из разума свое великолепие и свою ценность»;64 Для Руссо (как и для Фауста, соблазняющего Маргариту с помощью Руссо) «чувство — это все».65 Вольтер был таким же чувствительным и возбудимым, как Жан-Жак, но обычно он считал дурным тоном позволять страстям запятнать его искусство; он чувствовал в обращении Руссо к чувству и инстинкту индивидуалистический анархический иррационализм, который начнется с бунта и закончится религией. Он отвергал Руссо, а Руссо вторил Паскалю. Вольтер жил как миллионер, Руссо копировал музыку, чтобы заработать на хлеб. Вольтер был воплощением всех светских граций; Руссо чувствовал себя не в своей тарелке на светских раутах, был слишком нетерпелив и раздражителен, чтобы сохранить друга. Вольтер был сыном Парижа, его веселья и роскоши; Руссо был ребенком Женевы, мрачным и пуританским буржуа, обиженным на классовые различия, которые его ущемляли, и на роскошь, которой он не мог наслаждаться. Вольтер защищал роскошь как средство пустить деньги богатых в оборот, дав работу бедным; Руссо осуждал ее как «кормящую сто бедняков в наших городах и заставляющую сто тысяч погибать в наших деревнях».66 Вольтер считал, что грехи цивилизации перевешиваются ее удобствами и искусствами; Руссо везде чувствовал себя неуютно и почти все осуждал. Реформаторы прислушивались к Вольтеру, революционеры — к Руссо.
Когда Гораций Уолпол заметил, что «этот мир — комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует», то67 он невольно сжал в одну строку жизни двух самых влиятельных умов восемнадцатого века.
Исключительно приятное представление о Жан-Жаке мы получаем из отчета Босуэлла о пяти визитах к нему в декабре 1764 года. Неизбежный идолопоклонник торжественно поклялся (21 октября) «не разговаривать с неверным и не наслаждаться женщиной до встречи с Руссо».68 3 декабря он отправился из Невшателя в Мотье-Траверс. На полпути, в Бро, он остановился в трактире и спросил дочь хозяина, что она знает о его добыче. Ее ответ был обескураживающим:
«Месье Руссо часто приезжает и остается здесь на несколько дней со своей экономкой, мадемуазель Левассер. Он очень приятный человек. У него прекрасное лицо. Но он не любит, когда люди приходят и смотрят на него, как на человека с двумя головами. Боже мой! Любопытство людей просто невероятно. Многие, многие люди приходят к нему, а он часто не принимает их. Он болен и не хочет, чтобы его беспокоили».69
Конечно же, Босуэлл отправился в путь. В Мотьере он остановился в деревенском трактире и
Я подготовил письмо мсье Руссо, в котором сообщал, что к нему приехал древний шотландский джентльмен двадцати четырех лет от роду, надеющийся на встречу с ним. Я заверил его, что заслуживаю его уважения… К концу письма я показал ему, что у меня есть сердце и душа… Это письмо — настоящий шедевр. Я навсегда сохраню его как доказательство того, что моя душа может быть возвышенной».70
Его письмо на французском языке было тонкой смесью нарочитой наивности и неотразимого обожания:
Ваши труды, сэр, растопили мое сердце, возвысили мою душу, разожгли мое воображение. Поверьте, вы будете рады видеть меня….. О дорогой Сен-Пре! Просвещенный наставник! Красноречивый и любезный Руссо! У меня предчувствие, что сегодня родится поистине благородная дружба….. Я должен многое сказать вам. Хотя я всего лишь молодой человек, я пережил такое разнообразие бытия, которое поразит вас…Но я прошу вас, будьте один…. Я не знаю, не предпочту ли я никогда не видеть вас, чем увидеть вас впервые в компании. Я жду вашего ответа с нетерпением.71
