Он любил Англию и христианство такими, какими они ему казались, и вряд ли признал бы в них хоть один изъян. Он был более ортодоксальным, чем епископ Уорбертон, и более роялистом, чем Георг III. «Король Англии — не только главный, но и единственный судья нации… Он может отклонять любые законопроекты, заключать любые договоры… миловать любые правонарушения, если только Конституция не устанавливает в явном виде или в силу очевидных последствий какое-либо исключение или границу».56 Блэкстоун ставил короля выше парламента и выше закона; король «не только не способен поступать неправильно, но даже думать неправильно» — под этим, однако, Блэкстоун подразумевал, что над королем не существует закона, по которому его можно было бы судить. Но он подогрел гордость всей Англии, когда определил «абсолютные права каждого англичанина: право на личную безопасность, право на личную свободу и право на частную собственность».57
Концепция Блэкстоуна об английском праве как о системе, имеющей постоянную силу, поскольку в конечном итоге она основана на Библии как Слове Божьем, очень понравилась его времени, но она препятствовала развитию английской юриспруденции и реформе пенологии и тюрем; к его чести, однако, следует отметить, что он приветствовал усилия Джона Говарда по улучшению условий содержания в британских тюрьмах.58
Говард воспринимал христианство не как систему закона, а как обращение к сердцу. Назначенный шерифом в Бедфорде (1773), он был потрясен условиями содержания в местной тюрьме. Тюремщик и его помощники не получали жалованья; они жили на плату, взимаемую с заключенных. Ни один человек не выходил на свободу после отбытия срока, пока не выплачивал все требуемые с него взносы; многие оставались в тюрьме месяцами после того, как суд признавал их невиновными. Путешествуя из графства в графство, Говард обнаружил похожие злоупотребления, а то и хуже. Неплательщиков и тех, кто впервые совершил преступление, бросали в тюрьму вместе с закоренелыми преступниками. Большинство заключенных носили цепи, тяжелые или легкие, в зависимости от платы, которую они платили. Каждому заключенному ежедневно полагался один или два пенса хлеба; за дополнительную еду нужно было платить или полагаться на родственников или друзей. Ежедневно каждому заключенному полагалось три пинты воды для питья и мытья. Зимой не было отопления, а летом почти не было вентиляции. Вонь в этих подземельях была настолько сильной, что прилипала к одежде Говарда еще долго после того, как он выходил из нее. От «тюремной лихорадки» и других болезней погибло много заключенных; некоторые умерли от медленного голода.59 В Ньюгейтской тюрьме в Лондоне от пятнадцати до двадцати человек жили в комнате размером двадцать три на двадцать пять футов.
В 1774 году Говард представил парламенту свой отчет о пятидесяти посещенных тюрьмах; Палата общин приняла закон, требующий проведения гигиенических реформ в тюрьмах, выплаты жалованья тюремщикам и освобождения всех заключенных, против которых большое жюри не смогло найти правдивого обвинения. В 1775–76 годах Говард посетил континентальные тюрьмы. Он нашел голландские тюрьмы лучше всего оборудованными и относительно гуманными; худшими оказались тюрьмы Ганновера, где правил Георг III. Публикация книги Говарда «Состояние тюрем в Англии и Уэльсе… и отчет о некоторых иностранных тюрьмах» (1777) всколыхнула спящую совесть нации. Парламент выделил средства на строительство двух «пенитенциарных домов», в которых была предпринята попытка искупить вину заключенных путем индивидуального обращения, контролируемого труда и религиозного обучения. Говард возобновил свои путешествия и сообщил о своих открытиях в новых изданиях своей книги. В 1789 году он совершил поездку по России; в Херсоне он подхватил лагерную лихорадку и умер (1790). Его усилия по проведению реформ принесли лишь скромные результаты. Акт 1774 года игнорировался большинством тюремщиков и судей. Описания лондонских тюрем в 1804 и 1817 годах не показали никаких улучшений со времен Говарда; «возможно, положение вещей стало хуже, а не лучше».60 Реформы пришлось ждать, пока Диккенс расскажет о Новой тюрьме Маршалси в романе «Крошка Доррит» (1855).
