– Не о чем нам говорить, – сказал я, пытаясь отдышаться.
Драки не получилось. Я резко пошел к крыльцу и взял пакеты, которые Орлович тут оставил. Повернулся к ним. Орлович, чтобы разрядить обстановку, смущенно здоровался с ними:
– Привет, Иван. Привет, Паша.
– Ты идешь? – спросил я.
Вечером мы с Михаилом Енотовым опять пошли в магазин, взять уже чего-нибудь покрепче. И опять встретили Ваню в машине, только на этот раз он готовился уезжать. Уже развернулся, выехал на тротуар, и тут мы совершенно случайно преградили ему путь.
Я уставился в кабину.
Рядом с Ваней сидела Сигита, но я старался глядеть Ване в глаза, не отрываясь.
Нужно было заставить их испугаться. Руки мои сами потянулись к ширинке, я достал член и начал ссать.
Ваня сдал назад, но все равно немного попало на машину. Он уехал, я застегнулся, и мы пошли в магазин. Чувства триумфа почему-то не было, мое сердце билось, я слышал удары, чувствовал пульс в ушах. Мне было очень страшно, зло захлестывало меня, и не получалось ему противиться.
На следующее утро Ваня с криком ворвался к нам в комнату.
Я раскачивался на стуле перед компьютером, как раз тянул руку к стакану с дешевым вином. Михаил Енотов в это время сидел на кровати, мы вели праздную беседу. Помню, он рассказывал про своего казанского знакомого, который, прежде чем начать встречаться с девчонкой, несколько месяцев обхаживал ее, прокачивал, заставлял читать разные художественные, научные и документальные книги.
– Основательный подход, – ответил я.
В этот момент дверь распахнулась, и жирным ураганом влетел Ваня. С ним был еще какой-то здоровяк, которого я сразу не успел разглядеть. Ваня начал бить меня по голове, прыгать, атаковать локтями. Он приговаривал при этом:
– Ты что, хотел обоссать мою тачку? Ты не на того наехал!
Но при этом больно мне не было. Через несколько мгновений я понял, что Ваня не хочет причинить мне боль, а хочет запугать. У меня было искаженное представление, я думал, что он сильный пацан, потому что Ваня как-то соврал мне, что одолел Лео на ринге. А Лео я считал сильным противником. Что-то было общее с моим другом детства Пуджиком у Вани: комплекция, любовь приукрасить. Такие люди не могут физически причинить кому-то боль, не могут драться. Несмотря на выгодность положения, он не нанес никакого урона. Мне удалось разогнуться и дать ему в морду. Третий раз в жизни и, надеюсь, последний, я ударил человека по лицу. Ваня сразу осел, сдал назад. В это время Михаил Енотов уже стоял в дверях – он выталкивал в предбанник здоровяка, телохранителя, спутника моего соперника. Я схватил Ваню и всей его тушей повалил на кровать, залез на него и заорал:
– Успокойся, успокойся, дурень!
Ваня уже был совершенно беспомощен, но, видимо, до сих пор это не уразумел. Он ответил мне:
– Смерть твоя пришла!
Я даже начал смеяться от неловкости, при этом дал ему несколько пощечин, продолжая успокаивать. Слышал, как в этот момент Михаил Енотов говорил здоровяку:
– Это моя комната, не заходи сюда.
Здоровяк был совсем юный, как и сам Ваня, хоть и с бородой и похожий на русского богатыря. Еще у него была очень красивая светло-русая коса. Лицо же было невероятно добродушное, и он послушался Михаила Енотова, который был в полтора-два раза меньше.
Ваня был весь мой.
– Ты же хотел драться! – визжал он из своего положения проигравшего.
– А теперь не хочу, – отвечал я. – Успокойся.
Я заметил у него в руке зажигалку. Он сжимал ее в кулаке, когда пришел бить меня.
– Ваня, это что за шняга? – спросил я.
Он был даже обаятелен в своем дилетантизме:
– Это чтобы удар был лучше.
Я отпустил Ваню, сел на стул. Он поднялся. Я протянул ему вина. Он хлебнул и сказал:
– Пожалуйста, отпусти ее.
– У тебя кровь на лице, вытри, – я хотел указать, но случайно пальцем задел ему за губу.
– Пожалуйста, Женя, повторяю. Отпусти ее, – повторил Ваня.
Мне оставалось неопределенно покачать головой. Когда они со здоровяком ушли, я начал понимать, что случилось. Вернее, что должно было случиться и не случилось. Как же это произошло?! Он сам пришел ко мне, я завалил его и мог разбить его лицо в мясо. Мне это было необходимо, так бы я избавился от невыразимой муки, но почему-то я не сделал то, что был должен. Каждый день в течение полутора лет я буду сожалеть о том, что не избил его.
Потом был самый сильный в жизни отходняк. Мы ехали в плацкарте на боковых сиденьях со Сжигателем, пили чай, смотрели друг на друга. Я двумя руками держал чашку, все ходило ходуном, расщеплялось, и нужно было прилагать серьезные усилия, чтоб удерживать фрагменты реальности на местах. От ужаса я покрывался холодным потом. Ставил чашку, судорожно вытирался вафельным эржэдэшным полотенцем.
