Через неделю Марат пропал. Заказы я не мог брать сам, так как на фирме оформлен был только он. У меня же не было ни прописки, ни даже регистрации. Поэтому я сам установил двери в последней квартире, потом просто гулял с Леной, ждал, тратил последние деньги. Лена с Дарьей пошли устраиваться на работу официантками, а им сказали, что нужно будет сосать члены. Наверное, кризис – какой-то водоворот, он всегда с тобой и может касаться любой сферы жизни. Но еда в «Пятерочке» была для нас бесплатной.
Курс лечения простатита в шарлатанской больничке «Ом-клиник» подходил к концу. Болезненный массаж, целебное электричество в очко, антибиотики. Я ехал на последнюю процедуру в теплый и влажный день. Лил дождь, снег под ногами превращался в грязное месиво. Я лег на кушетку, спустил штаны, подогнул ноги под себя. Женщина в халате вставила мне пластмассовую палку в задницу и запустила аппарат. С моими сосудами происходило что-то дико полезное.
– А вы как добираетесь? – спросила медицинская женщина.
– Простите?
Было очень странно вести светскую беседу в таком положении, но я все-таки отвечал.
– Не пойму такую погоду. К чему готовиться, как добираться до работы. Вы на такси или пешком?
Оказалось, что Марат развязал и уехал, по-моему, в Луганск к какой-то писательнице, наставником которой он был на сайте проза. ру. Он неделю трахался, как юнец, пил алкоголь, выяснял отношения с ее бывшим мужем. Потом деньги закончились, и он вернулся обратно. Но все это я узнал не сразу, сначала просто был звонок:
– Прости, сынок, я сильно болел.
Когда я пришел к Марату, мы говорили на лестничной площадке – у него с тестем и тещей отношения были так себе, поэтому я ни разу не заходил к нему в гости. Марат выглядел как провинившийся подросток:
– Дай пару дней. Мне надо поправиться, и продолжим работу.
Поправлялся он так: ложился под капельницу, разговаривал с психологом, после чего ему ставили какой-то укол, после которого он не мог пить еще год.
Последнее время я плохо спал. Мне все надоело, я скучал и мечтал. Недавно у нас с Костей вышел альбом «детский психиатр», но ни одно интернет-СМИ его не заметило. Я думал, что надо, наверное, перебираться обратно в Москву, как-то продвигать творчество. Еще мне предложили сняться в двух короткометражках. Я сказал Марату, что ближе к апрелю хочу покинуть Петербург. Он сказал: подумай. Пока есть силы, можно заработать. Не хотелось его бросать, но когда я вернулся домой и сел с Леной ужинать, то услышал, как Дарья хнычет в комнате.
– Что такое? – спросил у нее Костя. – Дарья, что случилось?
– Они съели весь горошек, – ответила она, подражая интонациям избалованного ребенка.
Лена покачала головой. Неправда, сказала она. Это как раз Дарья никогда не следит, чего не хватает в холодильнике. Лена заплакала. Она казалась мне еще совсем подростком в этом домашнем платье с изображением каких-то зверушек, со своими толстенькими ножками и плоским животом, и я подумал, что она, кажется, устала в этой консервной банке на краю мира, где безработные соседи встают в шестнадцать часов и все дни проходят во мраке. Сколько книг она прочитала за пару месяцев на этой кухне, сколько неловкости испытала, сталкиваясь с вечно сонным Костей.
– У нас будет отдельная комната, но только в Москве, – пообещал я.
