Узникам нечего было предложить собаке – они были такими же бедными и голодными, как и Бобби. Оставался лишь «этический дар» утешения, которым они могли обмениваться друг с другом. Встречая Левинаса и других узников, пес «делал паузу в своей борьбе за существование, чтобы побыть с заключенными и предложить им, что мог: свою витальность, энтузиазм и расположение»512. В этих паузах просвечивает выбор, который Левинас приписывает исключительно человеку. «Живое существо борется за жизнь. Цель его бытия – быть собой. Однако с появлением человека – и это вся моя философия – возникает нечто более важное, чем моя жизнь, и это жизнь другого человека. Это неразумно. Человек – неразумное животное», – говорит Левинас в интервью 1968 года, рассуждая о способности животного к этическому отношению513. Современные исследования природы альтруизма размывают традиционную линию раздела между животным и человеком, показывая, что самоотверженные поступки людей не всегда являются следствием этического суждения: жест, который мы склонны оценивать как реализацию этического выбора, может иметь иное значение для того, кто его совершил. Интерпретация поступков животных также может быть неверной: Заксер приводит в пример случаи выкармливания чужого потомства и стерильные касты, которые в 1990‐е годы оценивались как альтруизм на благо вида, но впоследствии получили объяснение как поведение в рамках родственных отношений, ориентированное на передачу «семейных» генов514. В интерпретации действий животных из‐за непонимания природы их поведения легко ошибиться. Для Левинаса реакция Бобби на его появление стала воодушевляющим актом признания
Возможно, Трико без колебаний бросается спасать мальчика из‐за привязанности к нему, а может, ему помогает врожденный инстинкт защитника. Так или иначе, в момент серьезной опасности монстр превозмогает страх перед стеклянными витражами, чтобы помочь своему компаньону. Саттнер и Мюррей рассматривают этот эпизод как знак развития глубокой привязанности животного к протагонисту и подчеркивают, что не каждому удается пережить этот момент, – геймплей оценивает игроков по качеству ухода за Трико и в зависимости от результата позволяет получить «бонусные» впечатления515.
Когда зверь измотан, ранен или впадает в панику, его «лицо» проявляется в ритме дыхания, движениях, звуках, выражении глаз и позволяет игроку увидеть в нем другого, нуждающегося в поддержке. По мере развития сюжета непрерывная ротация ролей – агента и реципиента этического отношения – делает каждого из двух персонажей одновременно и субъектом, и объектом заботы. В этом контексте сотрудничество мальчика и Трико постепенно перерастает во взаимно трансформирующий опыт, который по определению отрицает формирование иерархии власти. В этом открытом и подвижном родстве позиции Трико и мальчика не могут быть противопоставлены друг другу, но также не являются идентичными. Каждый из них обладает индивидуальностью, «ни один из них не „выше“ и не „ниже“ другого; на самом базовом уровне они связаны
В стремлении выделить ключевые факторы, способствующие раскрытию потенциала этого «радикального сообщества», я думаю о продолжительности и близости контакта Трико и игрока, обусловленных спецификой геймплея. На вопрос, должно ли животное «обладать даром речи, чтобы приобрести „лицо“ в этическом смысле», Левинас ответил, что лицо животного открывается человеку не сразу517. Это замечание подчеркивает, что процесс обретения животным «лица» в отношениях с людьми требует времени и на практике является эффектом созерцательного видения. Этический поворот к нечеловеческому другому требует времени, сосредоточенности и терпения. Это условие вступает в конфликт с современным императивом круглосуточной продуктивности – работая ради работы, люди все реже взаимодействуют с животными-компаньонами, даже если постоянно находятся рядом.
