Хотя в «Руинах» Вольней утверждает, что стремление к счастью столь же присуще людям, сколь камню — стремление падать вниз, в «Катехизисе» удовольствие не выступает в качестве предмета стремлений: оно вместе со страданием играет скорее роль сигнала, который показывает, соответствует наше поведение принципу самосохранения или нет. Удовольствие — вовсе не зло, как утверждают религии. Такое воззрение объясняется тем, что люди наделили божества, которым они поклоняются, своими собственными, человеческими чертами. Предвосхищая точно такое же мнение Г. Спенсера, автор «Руин» замечает, что люди создали себе богов, похожих на злых и завистливых земных деспотов. «Чтобы умилостивить этих богов, человеку пришлось принести в жертву все свои радости; он подверг себя всевозможным лишениям и стал поступать против законов природы. Видя в наслаждении преступление, а в страдании — искупление, человек пожелал любить страдание и отречься от любви к самому себе» («Руины», с. 67). Вольней, так же как Юм и Гельвеций, не хочет добродетели, основанной на самоотречении, аскетической добродетели. Быть добродетельным — значит руководствоваться тем, что полезно для человека и общества; эта полезность всегда в конечном счете сводится к сохранению тела (conserver le corps), а все, что служит сохранению тела, доставляет удовольствие. Поскольку поддерживать свою жизнь — первейшая цель человека, наихудшее преступление — лишить его жизни, а ценность добродетели определяется количеством сохраненных ею человеческих жизней. Слова, знаменательные для человека, обдумывавшего свой катехизис в эпоху террора!
Занятия Вольнея медициной и материалистические тенденции, присущие всей группе так называемых «идеологов», к которой причисляют Вольнея Группа «идеологов» — это школа, сложившаяся под влиянием Э. Б. Кондильяка и названная так в качестве школы, правильно интерпретирующей учение об идеях. Она продолжала традиции энциклопедистов, что ясно сказывается в этических постулатах Вольнея. Гастон-Мартен, по-видимому, не придавал большого значения участию Вольнея в этой группе, поскольку вообще не упоминает об этом. У самого Вольнея ссылок на школу «идеологов» нет. Другие теоретики, причисляемые к ней, этикой не занимались, а побуждали его подчеркивать значение благ физиологического порядка и даже связывать нравственность с характером питания. То, как мы питаемся, немало влияет на наше настроение. Хорошо усваиваемая еда способствует веселому расположению духа, любви к ближним и готовности помочь им. Овощной стол, из-за его недостаточной питательности, склоняет к праздности, формирует характер ленивый и мягкий и т.д. «Длительный опыт научил древних, что диетика составляет немаловажную часть этики» («Катехизис», с. 126).
Основной норме «сохрани себя» сопутствуют у Вольнея еще три. Это: «учись», «владей собой», «живи для ближних, чтобы они жили для тебя». Три последние нормы, перечисляемые на одном дыхании вместе с первой, играют по отношению к ней, по сути, служебную роль. Чтобы знать естественные законы, надо быть просвещенным человеком: ведь понятия, в которых они выражаются, не даны человеку от рождения и не диктуются слепым инстинктом. Самообладание необходимо, так как страсти могут поставить под угрозу наше здоровье и даже жизнь. Принцип взаимности, названный в последнюю очередь, регулирует всю общественную жизнь в духе правильно понимаемых собственных интересов. К нему мы еще вернемся.
4. Нормативный образец гражданина у Вольнея
Подробный анализ добродетелей, среди которых Вольней выделяет, согласно традиции, добродетели личные, семейные и общественные, позволяет за неизменно абстрактными и лаконичными формулировками автора увидеть портрет образцового гражданина, воспитанного Великой французской революцией.
Это человек просвещенный. Знания освещают ему окружающий мир, знакомят с причинными связями, царящими в природе, и тем самым обеспечивают его существование. Без знаний человек действует как бы на ощупь, подобно слепцу. Эти умозаключения и их характерная образность напоминают, что мы попали в век Просвещения. Вольней явно не разделяет взглядов Руссо о преимуществах «естественного состояния». Только чудачество и мизантропия могли, по его мнению, довести некоторых людей до осуждения знаний лишь на том основании, что ими злоупотребляют. Это все равно, как отрезать язык из-за того, что слово может служить и ко злу. Человек в диком состоянии — «животное злое и хищное, подобное медведям и орангутанам» («Катехизис», с. 110 и 42).
