Дейрдре — а в тёмной каморке была, конечно же, она — также смущена и растеряна вторжением незнакомца в её убежище, где она на некоторое время предоставлена самой себе и вольна отдаться мечтаниям, и оттого скромная обитель её священна, а минуты тишины бесценны. Душа её чиста, не искушена мирскими соблазнами, и девушка не различает печать порока на челе молодого лорда. Она видит лишь внешнюю красоту, но не внутреннее безобразие. Мыслимо ли винить её за это?..
Так Дейрдре и Грегори познакомились вновь. Хоть они и называли друг друга «кузен» и «кузина», в них не было общей крови, потому как старая леди выходила за дядю Дейрдре, когда её сын от первого брака уже был рождён. С сожалением покидал Грегори новообретённую кузину, хоть и знал, что ей некуда податься из замка, и уже назавтра они встретятся вновь.
Ночью он не находил себе покоя и впервые узнал мятежный жар бессонницы. Впервые ночь тянулась долго, как пытка, и впервые он не мог дождаться рассвета, тогда как прежде вставал заполдень, утомлённый ночным разгулом.
Замок был велик и таил в себе множество уединённых закутков и запутанных переходов, а угнетаемая опекуншей Дейрдре была нелюдима, но Грегори изыскивал возможность встречаться с нею хотя бы пару раз за день, перемолвиться десятком слов, услышать в ответ тихое приветствие и поймать кроткий голубой взгляд. Исподволь он приручал её, как птицу приучают садиться на перчатку ловчего. Ни одна женщина, ни до, ни после, не сумела вызвать в нём и отголоска того, что безыскусно пробудила Дейрдре, то потаённое, ослабелое, почти задушенное, до чего не сумел добраться всё оскверняющий бес.
Разве своей волей навлекла она позор и несчастье на свою голову? Справедливо ль судить её за то лишь, что отмечена была между дев и жён беспримерной красотой?
И красота её была одухотворена, озарена отблеском вышнего сияния, принадлежа скорее небесам, нежели земле, оттого-то онемел и обездвижел бес, узрев собственную нечистоту и ничтожество; оттого лорд разрывался между двух желаний: сжать Дейрдре в объятиях, как любимую женщину, и пасть перед нею на колени, как пред святым образом.
Мать, тем временем, подмечала, что сын бледнеет и сохнет, замкнувшись в чёрной тоске. Не подозревая об истинной причине сыновнего недуга, она решила — и вполне резонно, — что мот и гуляка попросту чахнет в глуши, лишённый привычных развлечений. Всякий проявляет любовь сообразно своей натуре; материнская привязанность её выразилась в том, что она предложила сыну развеяться, за разудалой забавой позабыть лёгшую на сердце печаль. А разговор тот пришёлся как раз на зачин зимы, зверьё приоделось в новые шубы, и страстный охотник загорелся кстати подвернувшейся возможностью отдаться любимой стихии.
Старуха вынужденно потакала сыновним желаниям, опасаясь, как бы ни предпочёл сытое житьё прежней вольнице. Пришлось старой скряге и брюзге отворять сундуки, зазывать соседей; грядущая забава грозила вылиться в немалые траты — ну да что поделать!..
Весть скоро разнеслась по округе, ради предстоящего веселья собрались молодые бездельники; в старом замке водворилась суета, какой не бывало со времён прежнего хозяина, давно ворота не впускали столько гостей.
Звана была и Дейрдре: лорд не хотел лишать себя радости видеть её целый день. Что ж, не в обычае Дейрдре прекословить, хоть и забава была ей в тягость, не в радость. В прежнюю жизнь, за сплошной чередой невзгод кажущуюся дивным сном, отец её, потехе ради, учил дочку верховой езде, но с той поры минуло более десяти лет. Почти не отлучаясь из замка, она без сноровки держалась в седле неуверенно, и ещё и потому отстала от возбуждённо мчащей кавалькады. Да и душа её противилась злому веселью лова. Не понукаемый, конь её ехал шагом; опустив поводья, девушка думала свои горькие думы, когда курившийся дымком из чёрной проталины сугроб разлетелся снегом и жухлыми листьями, и из зева берлоги поднялся потревоженный шумом охоты яростный зимний медведь.
Учуявший медвежий запах конь, пронзительно заржав, прянул вбок; девушку выбило из седла, и её сжавшиеся руки поймали только воздух. Испуганный жеребец проявил прежде несвойственную ему прыть и усердие и, проломившись через кустарник, умчался далеко прочь, оповещая о случившейся невзгоде жалобным ржанием.
Оглушённая падением девушка с трудом пошевелилась, но уже в следующий миг замерла, обездвиженная страхом. Поднявшийся на дыбы медведь был страшен; заметавшийся взгляд Дейрдре приковали чёрные полумесяцы когтей, девушка уже чувствовала предвестник боли, когда когти распорют её плоть, а страшный удар лапы сокрушит кости.
— Не двигайся, — разобрала она сквозь гул крови короткий приказ.
*Арахна — в древнегреческой мифологии искусная ткачиха, за тщеславие превращённая богиней Афиной в паука и осуждённая вечно ткать паутину.
*Брегоны — судьи и законоведы в средневековой Ирландии. В Шотландии, о которой рассказывает Джерард, они, конечно же, назывались иначе.
Комментарии и звёздочки приближают появление проды.
2
