— Государь... — просто и очень тихо ответил Дик.
Король Английский медленно опустил оружие. Усмехнулся.
— Ты мерзавец, Уэбо. И ты мне нравишься. Нравишься своей смелостью. Что ж, я ценю твое мужество, но сейчас ты отойдешь в сторону. Король здесь все-таки я.
— Государь, это убийство не прибавит вам славы.
— Моя слава — моя забота.
— Государь, воевать с беззащитными пленниками бесчестно! — крикнул молодой рыцарь.
Король стоял к Дику спиной, но при этих словах обернулся. Нет, не гнев пылал в чертах его лица — Ричард улыбался. И улыбался мягко. Демоническая чернота взгляда сменилась желтовато-карим цветом, лишь в самой глубине зрачка осталась темная искра, по форме напоминающая полумесяц — словно давний след чертова копытца.
— Do not deprive us of our heritage? we cannot help acting like devils, — медленно сказал Плантагенет, отодвинул молодого графа Герефорда с дороги и одним ударом снес голову сжавшемуся от ужаса пленнику.
Кровь сорвалась с клинка, описавшего ровную дугу, и упала в пыль полосой темных капель. Сапоги Ричарда омыла волна темной-темной жидкости, но он не обратил на это внимания.
Дик отступил на шаг. Он словно онемел, услышав эту английскую фразу. Ричард почти не говорил на языке, который, как король Англии, должен был бы знать прежде всего. Но эти слова, некогда сказанные еще батюшкой Жоффруа, Фульком V, были чем-то вроде второго девиза Анжуйского дома. «Не лишайте нас нашего наследия, мы ничего не можем поделать с тем, что действуем как дьяволы». Дик отступил на шаг, потому что вспомнил слова Гвальхира, старого друида, а потом и все сказанное Далханом: «Он уже и так наш, а это не столь интересно». Вспомнил — и понял, что спорить бессмысленно. Ричард Львиное Сердце не уступит все равно.
Ни к чему и дальше пытаться переубедить его. Если по какой-то причине неисправимо дурной в глубине своей души человек начинает старательно совершать хорошие поступки, получается еще хуже. Тогда на ум приходит лишь одна мысль — пусть уж лучше он продолжает творить зло. От него, не пытающегося быть хорошим, по крайней мере, знаешь, чего ожидать.
Король снес голову еще одному сарацину, и над северными укреплениями Акры поднялся дикий вой. Кричали пленники, каждый из которых был связан по рукам и ногам и не мог ни бежать, ни хотя бы заслониться от неизбежной смерти. Ричард медленно приближался к следующему обреченному, и Дик ясно ощущал исходящее от Плантагенета чувство облегчения. Рыцарю-магу хотелось протереть глаза, но это было ни к чему, коль скоро он смотрел на мир магическим зрением, — его венценосный отец всем своим естеством впитывал энергию ужаса и смертной муки, исходящую от целой толпы пленных.
Английские солдаты, услышав приказ короля, кто охотно, кто равнодушно, а кто и с невольным отвращением подняли свое оружие, и бешеное желание жить затопило мир до горизонта. Пленники бились в своих путах, кровь в висках Дика стучала с такой силой, что он испугался — как бы ему, такому молодому, не умереть от удара. Теперь он видел, какую чудовищную мощь высвобождает гибель полутора тысяч человек, и воочию убедился, что в жилах Ричарда действительно есть струйка нечеловеческой крови, а в душе — пятно Великой Тьмы, той самой, из которой черпает силу и пресловутый Далхан Рэил.
Но рыцарь-маг не испытывал при виде короля Англии ни страха, ни отвращения. Только сочувствие. Наверное, нелегко носить в душе дьявола.
На северных укреплениях Акры, на внешнем круге, в тот день по приказу короля Английского было умерщвлено больше тысячи пленников.
Впрочем, интерес английской и французской знати к такому масштабному избиению приглушило важнейшее известие — Плантагенет подтвердил, что действительно готов отдать Ги де Лузиньяну остров Кипр, конечно, на некоторых условиях, которые, впрочем, безземельный Лузиньян принял безропотно. Выбирать ему было не из чего, корона Иерусалимского короля, следовало признать, давно уплыла от него, а других владений у него не было. Конрад де Монферра спешно короновался, хотя Иерусалим еще не был взят. В качестве Иерусалимского трона сошло первое попавшееся кресло, которое позволили втащить в церковь.
Но свары между рыцарями Ричарда и Филиппа Августа не прекращались, возможно, потому, что оба короля продолжали регулярно ссориться. Поводов было предостаточно, причем зачастую не связанных с враждой двух венценосных кузенов. Один граф у другого когда-то отнял лужок с сочной травой, второй у третьего взял на время верховую лошадь и не вернул, четвертый соблазнил дочку пятого, а до свадьбы дело не дошло — словом, сколько люди сталкиваются на жизненном пути, столько они и ссорятся. Рыцари выясняли отношения, пользуясь тем, что короли, занятые своими проблемами, не обращали внимания на воцарившийся беспорядок.
Ходили слухи, что Саладин умело использует разногласия между титулованными особами Франции и Англии, ссорит их между собой, но каким именно образом, было неизвестно. Дик, выслушав подобные предположения от Трагерна, упиравшего на старую истину «Cui prodest scelus, is fecit»[23], спросил:
