Сам я попал в личный отряд Мэчитехьо в позапрошлый сезон Дождей, затем сменил своего павшего лидера. Вождь приблизил меня, хотя едва ли я особенно заслужил это. Так или иначе, он всюду брал меня с собой, приглашал к трапезе с Кругом или без них и более того, чаще и чаще обсуждал со мной дела. После убийства Бесшумного Лиса я даже дерзнул поверить, что сменю его: место пустовало, хотя советники наперебой предлагали своих. Так и шло, пока что-то не обозлило Вождя вновь. Он перестал собирать Круг, пропустил несколько чествований предков и наконец удалил от двора почти весь отряд во главе со мной. Отправил нас исследовать край мира в направлении движения Исполинов: там единственные на весь Агир-Шуакк соленые озера. Нам предстояло выяснить, за сколько шагов баобабы доберутся туда, сколько там селений, готовы ли жители примкнуть к нам без сопротивления. Важно, но… так несвоевременно.
И вот нас призвали назад. Вернувшись, я подметил странность: мостовые близ замка в мое отсутствие пошли глубокими трещинами, успевшими даже порасти травой. Их заделывали, но никто не объяснил, что произошло. Бой? Бунт? Я попросил встречи с Вождем, но получил отказ. Мэчитехьо не выходил из покоев и почти не говорил ни с кем уже четыре дня.
Теперь он как ни в чем не бывало приглашает меня к столу. Облегчение неотделимо от страшной тревоги. Но я скрою как первое, так и второе; третье — обида — станет моей маской.
Зала, куда я прохожу по нескончаемым коридорам, высокая и просторная. Потолок испещряют орнаменты, звезды в сплетениях ветвей. Горит очаг, внесли привычный полукруглый стол — низкий, такой, чтобы удобно разместиться на набитых душистыми травами подушках. Мы непривычны к стульям, хотя они были здесь прежде. Мэчитехьо избавился от большей части мебели и одежд; все это долго пылало в уличных кострах, вокруг которых люди победно танцевали и взывали к духам. О том, что обстановка некогда была иной, напоминают лишь цветные рисунки на стенах некоторых комнат — сцены жизни «зеленых» и «звериных». Забредая туда и задавая учителю вопросы об этих балах, представлениях, пирах, я слышал неизменно одно: «Забудь, они жили как бледнолицые». В тоне Зоркого Следопыта звучало отвращение. Слово «бледнолицый» почти столь же бранно, как «экилан». Я даже не знаю в точности значения. «Бледнолицые» — подобные Жанне? Их дом — Планета? Или…
— Белая Сойка. Мне не хватало тебя…
Вождь плавно встает, шагает навстречу и поднимает ладонь к груди. Черные волосы сегодня не убраны и не украшены, струятся тяжелой волной. Лоб болезненно серый, как и все лицо; морщины заметнее; под нижними веками круги. И все же он тепло улыбается, а глаза вспыхивают радостью.
— Здравствуй, вождь. — Я тоже поднимаю ладонь. — Мне было жаль уходить, но тем радостнее вернуться. Карта начерчена. Озера…
— Позже об озерах, — мягко обрывает он и жестом зовет сесть. — Я не сомневался, что вы справитесь. Вы — моя опора, и… — губы подрагивают в усмешке, — еще живы не просто так.
Стол накрыт, но почему-то я не голоден. Не привлекают даже нежнейшая запеченная дичь и фрукты из дальних, недавно присоединенных рощ. Я лишь наливаю апельсинового вина из плетеного кувшина, наполняю и чашу вождя. Тот, наблюдая, кивает в знак благодарности, но не притрагивается к напитку.
— Ты не весел, Белая Сойка. Путешествие утомило тебя?
Предупредительный тон, лазейка для удобной лжи. Я никогда не пользуюсь подобными и отвечаю ровно, но предельно честно:
— Наше путешествие окончилось два дня назад, вождь. И два дня назад я желал увидеть тебя и осведомиться о твоих делах, но не смог и решил, что впал в немилость. Ныне же…
— Ты злишься на меня, — снова низкий голос обрывает мой. — Что ж, твое право, но знай злости меру. Я ничего не должен тебе и принимаю ровно тогда, когда могу.
Он указывает мне на место, как и подобает. От тона пробирает озноб: еще недавно я не дерзнул бы так себя вести. Но я не отвожу глаз. Плавно подношу к губам чашу с вином.
— Прости, Вождь. Ты ничего не должен мне, зато я как лидер твоего отряда должен беспокоиться о тебе и беспокоюсь. Не за этим ли ты держишь меня?
Все же отворачиваюсь и устремляю взор в пламя. Камин главной залы высокий, в человеческий рост. Я слышал, раньше здесь сжигали тех, кто особенно провинился перед Вождем: поднимали выдвижную решетку до упора, и камин превращался в пылающую клетку. Такие сожжения были забавой на пирах. Впрочем, это рассказывал мне кто-то из «зеленой» прислуги, а они болтают о нас много вздора.
— Не за этим. — Раздается добродушный смешок. — Во всяком случае, не только. И, возможно, тебе следует знать, что я хотел встретиться раньше, но сложилось иначе. У меня было дело. Оно отняло много времени… и сил, как видишь.
Он отпивает вина. Отламывает хлеба, обмакивает в какой-то соус. Белый мякиш напитывается кровавым цветом. Мэчитехьо резко, с отвращением бросает хлеб в пламя. Оно шипит.
